— Это мне? — уточнил я насчет пива.
«Роллинг Рокс», не то мочегонное средство, которое он обычно притаскивал.
— Ну не Элвису же. Держи, не стой раззявя рот.
Я принял у него коробку. Он сплюнул табаком и взял себе пиво. Я поставил коробку на землю и тоже открыл банку.
— Купил новый диван? — Он посмотрел на обгоревшие останки.
Элвис порвал одну подушку, из нее лезли набивка и куски желтого поролона. Покрывало пес с дивана содрал и утащил к себе в конуру.
— Думаю купить, — сказал я.
— Обычно сперва приобретают новый и уже потом сжигают старый.
— Пожалуй, я поторопился.
Дядя искоса посмотрел на меня. Глаза его прятались под козырьком коричневой с золотом бейсболки «Пенсильванский транспортный департамент». Не разберешь, что выражают.
— Издеваешься надо мной?
— Нет.
— Это диван твоей бабушки.
— Я его сжег не поэтому.
— Факт, издеваешься.
О бабушке среди ее детей разговор был особый. Детей у нее имелось трое: Майк, Дайана и папаша. Никто не хотел с ней жить, и за глаза они называли ее пьяницей, но почести оказывали не хуже, чем английской королеве. На похоронах так горевали, что, казалось, еще чуть-чуть — и лягут с ней в могилу. А на следующий день с шутками и прибаутками отволокли все ее барахло на ближайшую помойку.
Я слишком мало ее знал, чтобы у меня сложилось мнение. Она совершала как добрые дела, так и низости, но, как кажется, ни то ни другое не отражало по-настоящему ее личность.
С другой стороны, дедушка точно был человек никчемный, иначе не назовешь. Только и умел, что сидеть в своем кресле и поносить экологов из конгресса, которые закрыли все шахты. Сам-то он вышел на пенсию раньше, но все горевал, что сыновья и внуки не получат работу (и она не сведет их в могилу, как его).
От его кашля я приходил в ужас. Казалось, он сейчас выхаркнет свои черные легкие. Мокрота, до половины наполнявшая банку из-под кофе, что стояла рядом с его креслом, была и вправду черная.
Та еще была парочка, папашины предки, но других бабушки с дедушкой у меня не имелось. Мамины родители погибли, когда она была еще девочкой. Душевных отношений с дядей и тетей, которые ее взяли, у нее не сложилось. То есть она о них слова дурного не сказала, но как-то у нее вырвалось, что выйти за папашу было куда меньшим злом.
Я допил пиво, раздавил банку и швырнул в траву. В голове у меня зашумело. После поп-корна в кино с Эшли у меня маковой росинки во рту не было.
— Извиняюсь, — сказал я дяде Майку. — Мне сегодня что-то нехорошо.
— Заметно. Хреново выглядишь. — Он скосил глаза на мою рубашку. — Жевал чего?
— Ужин готовил.
— Почему ты, а не девчонки?
— Моя очередь.
— Ты деньги зарабатываешь. Тебе близко к кухне не полагается подходить.
— Им тоже не полагается. Они еще маленькие.
— Эмбер уже взрослая. Где она, кстати? Шастает с парнями, поди?
— Она в доме. Моет пол и стирает. На парней у нее времени нет. Все хлопочет по хозяйству.
— Это Эмбер-то?
— Угу.
Он прикончил пиво и потянулся за следующей банкой. В трансмиссии у моей машины что-то стучало, но если попросить его посмотреть, он застрянет у нас и вылакает все мое пиво.
— Когда собираешься косить?
— Сегодня, — решительно ответил я.
— Тебе надо обязательно добраться до карниза и до таблички. И окна подкрасить. Иначе дерево вмиг сгниет. А водостоки ты когда-нибудь прочищал?
— Сегодня займусь, — повторил я.
На крыльце показалась Эмбер в приличной бледно-желтой блузке в голубой цветочек. Волосы лентой связаны в конский хвост. И все равно вид у нее был шлюховатый.
Она поздоровалась с дядей Майком, даже обнялась с ним.
— Ты с каждым разом все краше, — похвалил он племянницу.
Эмбер сделала вид, что не понимает, будто в зеркало никогда не смотрела. Я глотнул пива и рыгнул.
Эмбер смерила меня взглядом.
— Как дела у Майка-младшего? — спросила она, наблюдая за моей реакцией.
Нас с Эмбер многое разделяло, но в ненависти к двоюродному братцу мы сходились. Не знаю, почему она его не могла терпеть, но у моей неприязни были вполне определенные причины. Всю жизнь на каждом семейном сборище меня с ним сравнивали, и он пыжился доказать, что во всем меня лучше: быстрее бегает, дальше кидает, лучше ест, вечно хвастался своими футбольными призами или, на худой конец, фотками охотничьих трофеев на капоте машины или шикарных девиц, томно глядящих с дивана.
— Превосходно! — воскликнул дядя Майк. — Уже приступил к тренировкам. Не терпится вернуться в основной состав. В прошлом году он был третьим основным нападающим. Надеется, в этом году станет номером первым.
— Конечно, станет, — улыбнулась мне Эмбер. — Майк — самый крутой.
— Круче некуда. — Я потянулся за следующим пивом.
Земля закачалась у меня перед глазами. Сейчас упаду. Нет, устоял. Главное — сохранять равновесие.
— Вы в этом году зайдите на какой-нибудь домашний матч, поболейте за него, — заливался дядя Майк.
— Зайдите, поболейте, — шепнул я Эмбер. — Тон-то какой. Вовсе он не хочет видеть нас на стадионе. А уж особенно среди участников.
Эмбер захихикала.
— Что смешного? — улыбнулся дядя Майк.
— Я сказал Эмбер, как бы здорово было.
— Майк может представить тебя команде, — предложил дядя Эмбер. — Познакомишься с игроками.
— А я — с танцовщицей из группы поддержки, — подхватил я.
Эмбер ухмыльнулась, взяла мое пиво и отпила глоток.
— Майк встречается с девчонкой из группы поддержки, — объявил дядя.
— Да ну? — удивился я.
Эмбер расхохоталась, а дяде стало что-то не до смеха.
— Похоже, вам и без меня весело, — надулся он.
— Извини, — сказал я.
— Смейтесь, смейтесь, — окончательно разозлился дядя. — Мне не привыкать. Многие завидуют успеху Майка. И свою зависть выражают смехом.
— Вот в чем причина, оказывается, — шепнул я Эмбер.
Та согнулась от хохота, схватила меня за плечо.
— Что ж, отлично. — Майк-старший покачал головой и направился к своей машине. — Пожалуй, мне пора. Я только хотел вам чуть-чуть подсобить.
— Совсем чуть-чуть, — еле слышно разъяснил я Эмбер, и мы покатились со смеху.
Дядя Майк забрался в кабину и хлопнул дверцей. Громкий звук проник в мое затуманенное пивом сознание и отрезвил меня.
Что я наделал!
— Ты уж нас извини, дядя Майк, — закричал я, подбегая к пикапу.
Поздно. Дядюшка уже включил заднюю передачу.
— Серьезно. Извини. Мы просто дурачились.
Он отмахнулся от меня, сердито покачал головой.
Дядя Майк был единственный, кто на похоронах папаши хоть какое-то время провел со мной с глазу на глаз. После погребения обнял меня за плечи и прошелся по кладбищу С обнаженной головой и вычищенными ногтями, в темных костюмах и жесткой обуви, мы сами себе казались чужаками.
Он молча вел меня вдоль отполированных надгробий. Время от времени мне попадались на глаза серые камни с короткой надписью ДИТЯ, и я никак не мог понять, что они тут делают. Мне казалось, родители должны были придумать ребенку имя еще до рождения, почему же все эти могилы безымянные? Разве что папа с мамой передумали и забрали у малютки имя, чтобы не пропадало зря, ничего другого мне в голову не приходило.
Какое предательство! Даже папаше, которого только что зарыли в землю, повезло больше. Мне представилось, как всех этих безымянных младенчиков собрали на небе в некоем накопителе, словно скотину на бойне, и ангелы пытаются разобраться, кто из них кто.
Внезапно я осознал, сколько в жизни несправедливостей, некоторые не заканчиваются даже со смертью.
И я закричал. Крики мои были короткие, отрывистые. Это же не похороны, а посметпипте! Отец прожил здесь всю жизнь, был знаком с массой народу, а пришла какая-то горстка.
Дядя Майк подождал, пока я не выплесну все это в крике. Пока не пну надгробие и не расшибу себе ногу в парадном ботинке. Пока не разревусь и пока слезы у меня не высохнут.