— Садитесь, если хотите.
Я сел на подлокотник кресла.
— Если бы вы сами сказали нам правду, ничего этого не случилось бы. Лгать глупо. Все равно вы откроете нам правду, вы же знаете. Нам известно, что вы обнаружили эту бумажку. Согласитесь, что это так.
Я кивнул.
— И решили поскорее от нее избавиться, чтобы ее при вас не нашли. Не так ли?
Я снова кивнул — из-за тошноты я все еще не мог говорить, И тут, как ни странно, в эту минуту физического ужаса мой мозг снова заработал. Они не могли знать наверняка, что я нашел эту бумажку. Они вывели это из того, что я слинял из отеля. Но с чего же они взяли, что я ее кому-то передал? Ведь сам-то я раньше думал, что вывожу из этой страны секрет изготовления стекла, а не ввожу в нее ядерный секрет. Очевидно, увидев эту бумажку, я должен, был реагировать однозначно — в панике ее уничтожить.
Тогда почему они считают, что я ее кому-то передал?
И вдруг, по какому-то наитию, я сообразил. Они не знают, понял ли я, о чем речь. Есть такой вариант — я не рублю, что к чему. Вот почему меня допрашивают! Они не думают, что я ее кому-то передал, а просто пытаются вызвать меня на разговор. Какого черта мне было ее кому-то передаваться ее уничтожил, спустил в унитаз. Тогда они поймут, что я знаю, о чем речь. И замочат меня.
— Можно мне стакан воды? — попросил я.
Тот, что пониже, пошел в ванную за водой, а второй сел на кровать и все потирал костяшки пальцев и глядел на меня без злобы, словно выбирая на мне новое место для удара. Потом появился коротышка со стаканом, дал его мне и тоже сел на кровать, рядом с задумчивым коллегой.
— Итак, пан Вистлер, — через минуту сказал он, — попробуем все сначала. Даю вам последний шанс. Мне не нужно вам объяснять, насколько это серьезно. Мы прекрасно знаем, что вы везли с собой. Есть еще одна вероятность. Что это по какой-то причине не вывезено из страны. Если будет установлено, что это так, ваши дела не так уж безнадежны. Если же нет, я вам гарантирую высшую меру наказания. Итак, в ваших интересах признаться, что вы с этим сделали.
— Могу ли я вам верить, — медленно сказал я, — что мне будет лучше, если вы получите это обратно?
— Безусловно.
— Я только надеюсь, что вам удастся это сделать, — сказал я. — Я отослал его по почте.
Эта идея пришла мне в голову, пока он говорил. И я сказал это так легко, без тени колебания. Конечно, меня это не спасет. Но даст пару часов отсрочки.
Они явно обалдели. Стали переглядываться между собой.
— Когда вы это отослали?
— Как только вышел из отеля. Я пошел прямиком на почтамт. Думаю, оно ушло с пятичасовой почтой.
— И кому ж вы это послали?
— Человеку по фамилии Канлиф, тому, что прислал меня из Лондона.
— Вы решили, что оно пройдет по почте без проверки?
— Я сам не знал, что думать. Я был в панике.
С минуту стояло молчание. За окном гремели громкоговорители. И шел проливной дождь. Я слышал, как струи воды стекают с маркиз балкона. На минуту позабыв про боль, я весь дрожал от волнения.
— А вам не пришло в голову, — медленно сказал коротышка, — что эту бумажку стоит уничтожить? Это ведь самый быстрый и верный способ.
«Думай. Крепко думай».
— Эх, если бы я это сделал! — воскликнул я. — Но я так намучился, пока ее раздобыл! И решил, что это все же какой-то шанс ее переправить. А я в этом никак не буду замешан. Сунул в конверт — и привет.
Новая пауза.
— Ну что ж, прекрасно! — наконец сказал он грозно. — Это мы проверим, пан Вистлер! Для вашего же блага желаю, чтобы это оказалось правдой. Берите свой плащ.
С колотящимся сердцем я повернулся к шкафу. Я знал, что терять мне нечего. «О господи, больше никогда в жизни я такого не сделаю!» — думал я.
Я снял с плечиков свой плащ и, держа его в руке, повернулся к ним. Они сидели рядышком на кровати и задумчиво на меня смотрели. Плащ был весь жеваный после утреннего дождя. Я стал его отряхивать. И тряс, наверно, часа два, все было как в замедленной съемке — последние мгновенья перед прыжком. И вдруг решил: давай! Сейчас или никогда! И сделал то, что сделал.
Я кинул на них свой плащ. С треском сшиб их головами. Выключил свет, открыл дверь из номера и заорал дурным голосом. Потом проскакал обратно через комнату на балкон. На пути стоял этот чертов цветочный ящик, и, споткнувшись о него, я упал. Поднявшись, отпихнул его ногой в другой угол и тихо влез в ванную через окошко, а потом задвинул его за собой.
Не знаю, сколько секунд все это заняло. Меня колотило.
Я притулился внизу, за ванной, в промежутке между нею и стеной. И сидел там, согнувшись в три погибели, прижимая руки к избитому животу и пытаясь удержаться от рвоты.
Из номера слышался неясный шум, возня. Потом снова включили свет. И раздался голос Джозефа:
— Он здесь не пробегал! Я все время был в коридоре!
И тогда они кинулись на балкон.
— Сюда! Смотри! Тут он наткнулся на цветочный ящик!
Шаги удалились в противоположном направлении. На слух не определить, добрались ли они до пожарной лестницы, что в другом конце коридора. Громкоговорители заглушали все на свете. Но так или иначе, они прибегут обратно. У меня было, может, полминуты, чтобы проскочить через комнату. Но я не знал, с ними ли Джозеф.
Живот у меня разрывался от боли. Я с трудом отлип от пола в узком простенке и тут обнаружил кое-что возле ванны. Кусок трубы, который я приметил еще давно — недели, годы назад… Я его поднял, выбрался из своего убежища, очень тихо, чтобы не наделать шума. И на цыпочках подкрался к полуоткрытой двери, ведущей в номер. Вроде бы никого. Я вошел внутрь.
И тут же с балкона вошел Джозеф.
С секунду он стоял как истукан, от удивления раскрыв рот. А я с трубой в руках бросился к нему через весь номер.
— Нет, нет! — крикнул он, схватив меня за плечо и наполовину развернув обратно. Но я изловчился, поднял эту штуку и изо всей силы обрушил ее на него. Удар пришелся куда-то возле уха. Глаза у него закатились, он испустил один-единственный тяжкий вздох и рухнул прямо на меня. Я отступил назад, и он свалился на пол. Убил я его или нет — этого я не знал. Потому что бил человека впервые в жизни.
— О боже! — крикнул я громко, задыхаясь, чуть не плача. Потом быстро оглядел комнату, увидел свой паспорт и бумажник и сунул их в карман. Как выйти из гостиницы, я не знал, так как был уверен, что все оцепили их люди и у них есть описание моей внешности.
Я недолго колебался, ощущая бессмысленность и неизбежность происходящего. Потом стал стаскивать с Джозефа его сюртук. Тот был тяжелым, как мешок, набитый свинцом, и голова его стукалась об пол. Снимая с него одежду, я дернул и разорвал швы на плече. Рубахи снизу не было, только широкая манишка, пристегнутая спереди и сзади, и еще — бабочка. Я сгреб все это в кучу, потом стянул с него брюки, дергая их в бешеной спешке — они в любую минуту могли выскочить с балкона. Я подумал, что, может, стоит переложить Джозефа в какой-то другой номер, но тащить его по коридору не рискнул.
Он был шире и короче меня. За полминуты я влез в его брюки. А с манишкой справиться не мог и решил: ладно, пусть себе болтается. На прилаживание бабочки перед зеркалом времени не было. Я сунул ее под кровать, туда же запихнул остальную одежду, переложил к себе деньги и паспорт и выскочил в коридор. В открытое окно хлестал дождь. Я подумал, что надо бы взять плащ — без плаща можно вызвать подозрения. Но взять свой плащ я не мог. Здешние плащи выглядели иначе — они были длинные, тонкие, бесцветные. Я постучал в первую попавшуюся дзерь. Номер был пустой, незаселенный. Тогда я без стука вошел в следующий. Блондинка, которую я перед этим видел на балконе, сидела перед трюмо в чем мать родила и внимательно изучала одну из грудей.
— Просим, — пробормотал я, быстро захлопнул дверь и заглянул в другой номер.
Там на кровати валялась одежда, на багажном столике лежал раскрытый чемодан, а из ванной доносился плеск воды. Я распахнул шкаф, увидел мужской плащ и прихватил его с собой.
