— Я думаю, ты должен был понимать, что никто не погладил тебя по головке.

— Понимал. Но не слушал тех, кто говорил, что я поступил безобразно.

— Хорошо, что ты не додумался избить ее. А иначе бы ты стал для всех врагом номер один, если бы все узнали об этом.

— Если бы это произошло, я предпочел бы пропасть сразу же, ибо сгорал бы от стыда за то, что никогда не хотел делать. Было бы бесполезно кому-то что-то доказывать. Все равно мне никто бы не поверил… — Терренс устало вздыхает. — Хотя мне и сейчас мало кто верит… И мой друг – один из них…

— А как долго ты с ним дружил? — интересуется Эдвард.

— Он был моим другом детства, которого я знаю лет с семи-восьми. Во всех ситуациях я всегда мог рассчитывать его и знал, что он обязательно поможет мне и что-то посоветует. Да, этот парень, конечно, придурок, но иногда он говорит очень даже правильные вещи.

— Мне кажется, рано или поздно люди все-таки поймут тебя. Ты же не избивал Ракель, а просто дал ей пощечину… Это, конечно, омерзительно – ударить девушку. Но все же не так ужасно, как ее избиение.

— Сейчас мне уже все равно, поверят мне или нет. Пусть народ думает обо мне что угодно. У них есть на это право. Мне было важно сделать то, что я пообещал. И я это сделал. А значит, могу спокойно выдохнуть с чувством выполненного долга.

— Да уж… — Эдвард качает головой. — Сочувствую тебе, брат… На тебя столько всего навалилось…

— Хоть кто-то мне сочувствует, — бросает легкую улыбку Терренс. — Раньше меня только осуждали и презирали.

— Может, ты и поступил некрасиво, но мне все равно реально жаль тебя. К тому же, я вижу, что ты сожалеешь и чувствуешь себя паршиво из-за всей этой истории.

— Знаешь, Эдвард, раньше я думал, что все смогу пережить, — задумчиво признается Терренс. — Мол, раз у меня сильный характер, а в моей жизни произошло очень много всего… Думал, что… Трудности, с которыми мне пришлось столкнуться, закалили мой характер.

Терренс качает головой.

— Но оказалось, это не так… — добавляет Терренс. — Все те проблемы оказались таким пустяком по сравнению с тем, что происходило на протяжении пары месяцев.

В этот момент к их столику подходит девушка, которая принимала у них заказ, ставит два стакана с мохито и быстрым шагом уходит, все еще выглядя недовольной, но уже не пытаясь заигрывать с Эдвардом и Терренсом. Впрочем, они не обращают внимания на официантку, только лишь бросают на нее короткий взгляд и продолжают разговор.

— Понимаю… — кивает Эдвард. — В моей жизни тоже много чего произошло… Правда я еще не понял, закалило ли это меня или нет.

— Эй, неужели тебе и правда было так плохо в доме отца и мачехи, раз ты ушел из дома в таком юном возрасте? — интересуется Терренс.

— Ужасно! Отец никогда не любил меня и считал своей обузой, а мачеха во всем ему потакала, хотя и никогда не проявляла ко мне открытой ненависти. С единокровными братьями у меня тоже не складывались отношения. Мы ссорились почти каждый день, а они были только и рады сделать какую-то гадость, но обвинить во всем меня.

— А ты оказался решительным!

— Тогда мне уже было нечего терять. Да и отец наверняка ужасно обрадовался. Он был бы рад, если бы я вообще не родился. В тот день, когда мы поругались, этот человек так и сказал мне: лучше бы твоя мать пошла на аборт. Я вообще очень хорошо помню все слова, которые услышал от него в тот день.

— И как только он посмел сказать такое? Сказать, что лучше бы его ребенок не рождался… И говорить об аборте…

— Я всегда думал, что глядя на меня, он вспоминал о каких-то своих ошибках молодости. И поэтому срывался на мне… Правда я не мог понять, что именно его так злило… Я мог быть самым милым и послушным ребенком на свете, но отец все равно придирался бы ко мне и называть меня жалким куском дерьма, которое испортило ему всю жизнь.

— Но раз он так не любил тебя, то какого черта забрал к себе? Твой отец ведь запросто мог оставить тебя с матерью, и она бы растила тебя одна.

— Я и сам не понимаю… Хотя точно знаю, что никаких причин забирать меня у матери не было. Она не пила, не курила, работала, получала нормальные деньги…

— Странный, конечно, твой отец человек.

— Я всю жизнь мечтал о том, чтобы он никогда не забирал меня у нее. Может, моя жизнь была бы намного лучше. По крайней мере, был бы шанс, что меня любили бы. — Эдвард бросает короткий взгляд в сторону. — Жизнь в доме обеспеченной женщины не принесла мне никакой радости. У меня все равно никогда ничего не было. Я не мог подойти к отцу или мачехе и попросить их купить мне какую-нибудь хорошую одежду или игрушку. Да, они покупали все необходимое, но иногда приходилось выклянчивать это как деньги на улице.

— Мой папаша тоже та еще тварь, — сухо говорит Терренс и выпивает немного напитка из своего стакана. — Избивал ни в чем неповинную женщину, чтобы самоутвердиться за нее счет, и потом в итоге свалил от нее.

— Даже не знаю, чей папаша хуже: твой или мой.

— Оба хороши!

— Да уж… — Эдвард с грустью во взгляде тихо выдыхает. — Я мечтал о том дне, когда наконец-то смогу уйти из того дома, в котором моя жизнь была адом… И в тот день, когда это наконец-то случилось, я почувствовал огромное облегчение.

— И тебя не пугала перспектива жить на улице? — удивляется Терренс.

— Да лучше уж так! По крайней мере, я перестал слышать оскорбления от своего папаши и разбираться с этими двумя дебилами, которые постоянно выносили мне мозг.

— Я восхищаюсь тобой, парень! Вот так легко свалить из дома и уйти вникуда…

— Что поделать? Раз меня не любили и не уважали, то какой смысл оставаться с теми, кто явно мечтал дать мне пинка под зад и выкинуть из дома. Все равно меня выперли бы из дома по достижению восемнадцати лет. Плюс год, минус год – разницы никакой.

— Не удивлюсь, если твой отец женился на той женщине лишь ради какой-то выгоды.

— Ради денег?

— Все может быть!

— А может, ты и прав… Ведь мы всегда жили в ее доме. И эта женщина ни в чем себе не отказывает. Да, отец работал с ней и не бездельничал. Но он все равно зарабатывал в три раза меньше, чем его жена.

— Зато мой папочка немного пораскинул мозгами и смекнул, что можно жить припеваючи за счет своего богатенького сыночка.

Терренс тихо усмехается с долей презрения.

— Сначала превратил нашу с матерью жизнь в ад и бросил на произвол судьбы, — более низким голосом добавляет Терренс. — А когда я уже вырос, мог жить самостоятельно и думать забыть про этого человека, он внезапно объявляется такой хорошенький и говорит, что хочет мира и любви. Ха! Да ясное дело, что ему надо от меня и моей матери.

— Ты вроде бы говорил, что он объявился, когда тебе было восемнадцать, — задумчиво напоминает Эдвард.

— Верно. С того момента он начал постоянно преследовать нас. Ну как преследовать… Не караулил возле дома и не заявлялся к нам в квартиру… Он просто начал постоянно названивать матери и часами о чем-то с ней трепаться. — Терренс снова тихо усмехается. — И мама простила его! Она ведет себя так, будто ничего не случилось. И требует от меня того же самого. Это то, из-за чего мы с ней постоянно ругаемся.

— Ну и дела… — задумчиво произносит Эдвард.

— Я до сих пор не могу понять, почему она простила его. Простить все то, что он с ней сделал. Не понимаю… У матери совсем нет гордости.

— Да уж, простить человека за то, что он бил тебя…

— Это точно! Сначала он избивал ее, потом бросил, а теперь прикидывается невинным ангелочком и хочет участвовать в жизни нашей семьи. — Терренс презрительно ухмыляется. — Да мы с мамой и без него жили очень хорошо! А я вообще никогда не вспоминал о нем и не чувствовал себя лишенным отцовской заботы.

— Ты никогда не хотел, чтобы у тебя был отец? — удивляется Эдвард.

— Никогда ! Мне было достаточно материнской любви.

— Вот как…

— И мне было нисколько не завидно, когда меня окружали ребята из полных семей. Дети, у которых были и мать, и отец. Да, был короткий период, когда кое-кто смеялся надо мной из-за того, что меня воспитывает одна мать. Но это очень быстро прекратилось. Ибо я всегда умел за себя постоять и никому не позволял себя обидеть.