— Погоди, а твоя мать знала обо всем? — слегка хмурится Питер.

— Знала. Но ничего не сказала, ибо хотела, чтобы отец сам все объяснил. Хотя мать не говорила отцу, что именно дядя Майкл настроил меня против него.

— Вот как… — с грустью во взгляде произносит Питер. — И что ты теперь будешь делать?

— Зарою голову в песок с надеждой избежать плохого и не быть вынужденным отвечать за последствия всей этой истории, — отшучивается Терренс.

— Я серьезно, МакКлайф. Раз ты знаешь правду о своем отце, то надо бы поговорить с ним.

— Ладно, я шучу… Я не знаю, что делать, если честно…

— То есть, ты не собираешься говорить с ним?

— Я не знаю, когда смогу решиться на этот разговор.

— Рано или поздно тебе придется это сделать, — отмечает Даниэль.

— Знаю, но пока что мои мысли заняты судебном слушанием, на котором мне предстоит быть вместе с Ракель, Наталией, Эдвардом, отцом и матерью. Мы все выступаем в качестве свидетелей во всех делах дяди Майкла.

— Вам повезло, что у вас такая большая группа поддержки. Не гарантия, что суд пройдет легко, но это должно быть менее безболезненно.

— Да, все наши друзья пообещали быть в суде хотя бы на оглашение приговора.

— Эй, я тоже хочу быть там! — уверенно заявляет Питер.

— Конечно, приходи. Нам будет намного проще, если с нами будет еще пара-тройку людей.

— Если смогу – обязательно там буду.

— Спасибо большое, приятель.

— Ну а с Ракель как у тебя дела? — сцепляет пальцы рук Питер. — Почему ты сказал, что у вас были конфликты?

— К счастью, сейчас все хорошо. А ругались мы с Ракель только из-за того, что не все рассказывали друг другу и были на взводе из-за всех этих событий.

— Разве вы чего-то недоговаривали?

— Да… — неуверенно произносит Терренс, дотронувшись до своих волос на виске и кончика носа. — Было кое-что…

— Что-то серьезное?

— Эй, Терренс, ты, кстати, так и не объяснил, что имел в виду Льюис, — задумчиво говорит Даниэль.

— Э-э-э, что, прости? — слегка хмурится Питер.

— Льюис, твой врач, сразу сказал, что МакКлайф что-то скрывает, когда едва посмотрел на него. Мол, если он захочет, то сам все расскажет.

— Скорее всего Льюис имел в виду то, что я до сих пор не могу избавиться от сожаления по поводу того, что произошло между мной и Ракель, — хмуро отвечает Терренс.

— Да, но это определенно не все, что мы должны знать про тебя. Неужели есть какая-то связь между твоей депрессии из-за грядущего расставания с Ракель и тем, что ты убежал из кабинета Льюиса?

— Убежал из кабинета Льюиса? — округляет глаза Питер.

— Тогда Льюис начал говорить что-то про человека, который срывается на ком-то, кого любит, и потом жалеет. Ну после этого Терренс побледнел, занервничал и затрясся. Конечно, я сразу понял, о чем говорил этот врач, и почему МакКлайф так отреагировал. Но еще больше меня удивило его полный пессимизм и слова о том, что он едва держится и уверен, что ему осталось недолго до нервного срыва.

— Это правда, Терренс? — Питер переводит взгляд на Терренса.

Терренс молчит пару секунд, уставив взгляд в одной точке, и резко выдыхает перед тем, как спокойно говорит:

— Ладно, я скажу кое-что… И надеюсь, что вы не будете меня осуждать… Это имеет отношение к моим отношениям с Ракель и моему состоянию в тот период, когда мы собирались расставаться.

— Ну говори! — восклицает Питер. — В чем дело?

— Ох… — Терренс снова резко выдыхает, на пару секунд закрыв лицо руками. — В общем мое состояние было намного хуже, чем всем казалось. Я старался не показывать этого, но когда мы только создали группу, то мне было очень плохо. Поскольку у меня есть актерский опыт, то мне было не так уж сложно притворяться, что все хорошо. Кто-то мог что-то заподозрить, если бы он почитал стихи, которые я тогда писал, но никому не показывал.

Терренс замолкает на пару секунд, понимая, что ему немного тяжело дышать.

— Я вынужден признать, что тогда часто думал о том, чтобы что-то с собой сделать, — на одном дыхании признается Терренс. — Серьезно! Если бы мне не удалось помириться с Ракель, то я бы стал подобием Питера и впал в такую же депрессию, какая была и у него. У меня действительно были мысли о том, чтобы наложить на себя руки… Мне страшно это признавать, но… Поскольку некоторые люди уже знают это, то мне нет смысла молчать.

Даниэль и Питер широко распахивают глаза и переглядываются между собой, будучи потрясенными подобным откровением.

— Что? — произносят Питер и Даниэль.

— МакКлайф, ты что говоришь? — недоумевает Питер.

— Я серьезно, ребята, — с грустью во взгляде слегка дрожащим голосом говорит Терренс. — Мой стресс был намного сильнее, чем всем казалось.

— Блять, чувак, я поверить не могу, что ты это говоришь… — качает головой Даниэль. — Что сам Терренс МакКлайф говорит подобное!

— Черт, я думал, что ты самый сильный из нас, — добавляет Питер. — Что для тебя нет трудностей… Что у тебя нет слабых мест…

— У всех есть свои слабые места, — спокойно отвечает Терренс, опустив взгляд на свои руки. — Я готов выдержать многое, но если с Ракель что-то случится, и я ее потеряю, то можете даже не пытаться спасти меня. Знаю, я сейчас звучу как сентиментальная девчонка, но это правда.

— Мне очень жаль, Терренс… — Питер кладет руку на плечо Терренса, с сочувствием смотря на него. — Конечно, я подозревал, что тебе очень плохо, но не думал, что ты всерьез задумывался об этом.

— Я тоже сочувствую тебе, парень, — с грустью во взгляде говорит Даниэль, похлопав Терренса по предплечью. — Хоть это мне и непривычно слышать это от такого самоуверенного в себе человека, я прекрасно тебя понимаю. Ибо и сам бы чувствовал себя точно так же, если бы потерял Анну… Я много раз говорил, как много она для меня значит.

— Все в порядке, парни, — спокойно говорит Терренс. — Мы с Ракель помирились, а я все еще живой. Даже после того, как меня чуть не прикончили в доме моего больного дядюшки.

— Ох, чувак, можно я буду называть Ракель твоим ангелом-хранителем? — интересуется Питер. — Эта девушка – реально твое спасение!

— Она и правда мой ангел-хранитель, — слегка улыбается Терренс. — Всегда им была.

— Вот тебе и « причина, которая заставляет меня чувствовать себя живым ».

— Ты прав, она – действительно та, ради которой мне хочется жить. И кстати, она обо всем знает. Мы, так сказать, недавно обменялись секретами.

— Правда? А она что от тебя скрывала?

— Чувство вины передо мной и Наталией. Считает, что по ее вине начался ее конфликт со мной. Мол, если бы она не поругалась со своей подругой, то с ней не случилось бы того насилия, которое перевернуло ее жизнь с ног на голову.

— Неужели ее и правда подвергали насилию?

— О, еще какому! — восклицает Даниэль. — Какой-то больной ублюдок так напугал бедную девушку, что та молчала несколько месяцев и рассказала обо всем лишь тогда, когда у нее сдали нервы. Когда ее молчание привело к ужасным последствиям.

— Бедняжка… — Питер качает головой. — Вот черт! Мне так жалко ее… Наталия – такая хорошая девчонка, но ей приходиться столько страдать…

— Ох, ты бы видел, как она себя изводила, — с грустью во взгляде говорит Терренс. — Довела себя до того, что мы с трудом ее узнавали. Но к счастью, сейчас она уже пришла в себя, хотя ей вряд ли удастся забыть тот ужасный случай. А ведь ей предстоит еще раз увидеть того типа в суде, когда она будет давать показания против него.

— Надеюсь, она выдержит все это.

— Я беспокоюсь за нее, но хочу верить, что все обойдется. Хотя с таким типом и рядом стоять страшно. Я видел фотографию этой обезьяны и почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Мерзкий, противный, уродливый, бешеный, грязный, облезлый… Да еще и шрам на пол хари.

— Да, видел я фотку этой образины по телику, — говорит Даниэль. — Понятия не имею, как такой бомжара с дикими глазами вообще мог спокойно разгуливать на свободе. Точнее, мог разгуливать.