— Надо же… — задумчиво произносит Хелен.

— После того момента мы даже стали немного ближе друг к другу. И… Я поверил, что у меня наконец-то появилась мама. Что мы наконец-то будем семьей. Она даже на какое-то время бросила пить! Что еще больше меня обрадовало. Я… Наконец-то почувствовал себя любимым. Почувствовал, что нужен ей. И… Это было прекрасное чувство. То чувство, о котором мечтал всю свою жизнь. Пусть оно и длилось недолго, но тогда это был, наверное, самый лучший момент в моей жизни. Ведь у меня была мама. Был любимый человек, который не плевал на меня.

— А на этот раз она поверила в историю с изнасилованием? — спрашивает Даниэль.

— Мы не говорили об этом. Потому что воспоминания о том случае стерлись из моей памяти. Я… Я сказал матери, что и правда оболгал Гаррета. Наврал, что просто хотел привлечь к себе внимание. Что мне правда очень жаль… Согласился с тем, что поступил омерзительно. А она была довольна тем, что я «честно» в этом признался и после этого больше не возвращалась к этой теме.

— Но ты ведь должен был помнить, почему решил пойти на речку и утопиться!

— После того как я все забыл, моя память изменила некоторые события. Я помнил не то, что произошло на самом деле, а то, что она мне внушила. Например, я не помнил, что перед первым сексом Кристина подсыпала мне в алкоголь какой-то наркотик. Я думал, что все произошло по взаимному согласию, на трезвую голову. Но что секс был неудачным. Я был уверен, что не врал, когда говорил вам об этом. Ну… Или… Скажем… Я помнил не о том, как прыгнул в речку, чтобы покончить с собой намеренно, а о том, как упал туда случайно. Я до последнего думал, что просто играл с мячом, пока находился у края мостика, и прыгнул в воду, когда он туда упал. Но я якобы не умел плавать и… Начал тонуть, зовя кого-то на помощь.

— А на самом деле ты умел? — уточняет Терренс.

— Да, немного умел. А вместе с фальшивым воспоминанием появился и страх перед водой. Точнее, перед нырянием. Плаваю я всегда с удовольствием. Я мог спокойно зайти по пояс в воду и поплыть. Но у меня начинался приступ паники, если мне нужно было нырять. Сердце билось как сумасшедшее… Дышать становилось нечем… Голова кружилась… И я не понимал почему.

— Но как мы видим, это не помешало тебе прыгнуть в воду, когда тот отморозок попытался утопить Хелен, — подмечает Эдвард.

— А разве у меня был выбор? — пожимает плечами Питер. — Никто бы не сделал это за меня! Хотя буду честен, поначалу я и правда испугался. Голова закружилась, руки вспотели, хотелось убежать… Но Сэмми все-таки привел меня в чувства, и я нашел в себе силы прыгнуть. Правда приступ накрыл меня с новой силой уже под водой. И мне пришлось вынырнуть, чтобы успокоиться и собраться. Но… Наверное… Если бы не этот песель, я бы… Точно не стал ничего делать. И потом винил бы себя в ее гибели.

Сэмми жалобно скулит и обвивает лапкой руку Питера, на которого все еще смотрит с грустью во взгляде, лежа рядом с ним на кровати.

— Тем не менее ты большой молодец, — бросает легкую улыбку Хелен. — Ты проявил настоящее мужество. Боялся, но все равно переборол себя.

— Нет, молодец не я, а Сэмми, — возражает Питер. — Если бы он не заставил меня пойти за ним, я бы не стал даже суетиться. Я был ужасно зол из-за мыслей о твоем предательстве. И злился на этого пса, который мало того, что не отставал от меня, не переставал лаять и рычать, так еще и больно поцарапал мне живот.

— Надо признать… — кивает Даниэль. — Если бы не пушистый, твоя подружка стала бы кормом для рыбок, которые там плавали.

— Поэтому я не вижу причин себя хвалить. Ведь я не сделал ничего достойного. Ничего для того, чтобы ее защитить. Из-за меня Хелен чуть не стала жертвой Маркуса и его прихвостней. Я не смог ее защитить. Не смог сделать так, чтобы она избежала всего того, что ей пришлось пережить.

— Ты сделал все, что было в твоих силах, приятель, — отвечает Эдвард. — Ты не сидел на месте и пытался принять меры, а не надеялся на какое-то чудо.

— Нет, это вы сделали что были в ваших силах. Ты рвал и метал, когда Наталия попала в беду по вине Майкла и Юджина. Терренс не бросил Ракель, когда ей угрожал Саймон. А Даниэль не побоялся бодаться с Джулианом и Норманом, которые чуть не отправили Анну на тот свет после того, как постоянно ее избивали. Вы, ребята, и правда большие молодцы! А я лошара! Лошара, которая обосралась по полной программе. Которая все прозевала. Ничего не уберегла.

— Да, но ты ведь не отказался бросить Хелен, когда Маркус приказал своим людям похитить ее, — отмечает Ракель. — Ты не надеялся на парней, на полицию, на мистера Джонсона… Не ждал у моры погоды. Ты тоже пытался искать какие-то варианты. Пытался узнать, где скрывали твою девушку, чтобы поехать туда и забрать ее оттуда.

— Да, тебе было очень плохо – мы все это видели, — добавляет Наталия. — Парням тоже было плохо, когда мы с девочками были в беде. Но ни один из вас не позволил эмоциям заставить вас сдаться. Вы все действовали.

— Действовали все, а героями стали только трое, — с грустью во взгляде отвечает Питер. — Я таковым не стал. И никогда им не был. За мной ничуть не меньше грешков, чем за моим папашей.

— Никто не идеален, Питер, — отмечает Хелен, поглаживая Питера по щеке. — Все мы в той или иной степени грешники. Все совершили что-то ужасное.

— Я совсем не рад, что теперь знаю правду. Не рад, что знаю, кто мой отец. Не рад знать, как он хотел со мной поступить. Не рад, что память все-таки вернулась ко мне. Ведь я этого не хотел. Не хотел вспоминать то, что окончательно меня сломало. Уж лучше бы я и дальше жил с тревогой, болью и приступами паники, природу которых никак не мог объяснить, чем вспоминать то, из-за чего мне до сих пор ужасно хочется выстрелить себе в голову.

— Я тоже не люблю о многом вспоминать. Есть вещи, которые я с удовольствием вычеркнула бы из памяти. Которые я бы поменяла, если бы у меня была такая возможность.

— Ну знаешь, уж лучше у кого-то воровать, чем насиловать невинных людей, которые ничего тебе не сделали, вымещая на них все свое зло и желая самому почувствовать доминирование над слабыми и услышать, как они умоляют тебя пощадить и отпустить.

— Ты уже все знаешь? — округляет глаза Анна.

— Что все? — слегка хмурится Даниэль.

— Разве ты все ему рассказала? — удивляется Наталия.

— О чем вы говорите, девчонки? — недоумевает Терренс.

— О том, что вам, парни, следует знать, — спокойно отвечает Хелен. — О том, что я уже пыталась вам сказать в тот день, когда якобы погибла, но… Не успела.

— Ты разве у кого-то воровала? — уточняет Эдвард.

— Да… Это долгая история… И… Не самая приятная…

— Мы никуда не торопимся, — пожимает плечами Даниэль и бросает короткий взгляд на окно. — Вам всем придется остаться здесь как минимум до завтра. Ибо ураган все еще не заканчивается. Так что можешь говорить.

— Ладно… — Хелен ставит свою чашку на столик. — Давайте и правда покончим с этим сейчас, чтобы потом не возвращаться.

— Значит, ты была воровкой? — уточняет Терренс.

— Когда я была маленькая, то страдала от клептомании. Это когда тебе постоянно хочется что-нибудь украсть, даже если тебе оно вообще не нужно. Когда воруешь просто потому, что тебе это доставляет удовольствие. — Хелен нервно сглатывает. — Все началось с игрушки, которую обронил какой-то мальчик. Мне она очень понравилась, и я подобрала ее и решила оставить себе. Но бабушка тут же забрала ее у меня, догнала маму того мальчика и отдала игрушку ей. А меня после этого жестко отчитала. Мол, брать чужое – плохо. И в тот момент во мне словно зародилась буря. Я ужасно разозлилась из-за того, что у меня ее забрали. Так рассердилась, что тайком от нее подобрала и положила себе в карман какой-то браслет, который потом потеряла какая-то девушка. И мне ужасно это понравилось. Понравилось то, что я почувствовала, когда совершила кражу. И после этого начала таскать все, что плохо лежало. У меня начиналась ломка, если я за день не украду хоть какую-нибудь вещь. Пусть даже и резинку или заколку. Причем иногда это происходило неосознанно. Я не успевала опомниться, как уже стояла с какой-нибудь вещью в руках. Которую, однако, не возвращала на место, а клала к себе в карман.