— Тем не менее я улавливаю мысль Эдварда, — задумчиво говорит Даниэль. — Питер сходит с ума из-за того, что Хелен может в любой момент погибнуть. У любого человека башка плохо варит, когда близкий в беде.

— Да, но мы, к сожалению, здесь бессильны, — разводит руками Эдвард. — И Маркус не расскажет, где она, как бы Питер его ни пытался уломать.

— Как только у нас появится малейшая возможность ее спасти, мы немедленно ею воспользуемся, — уверенно заявляет Терренс. — Мы не бросим подругу в беде. Подругу, которой мы все обязаны спасением жизни блондина.

— Мы никогда не забудем, сколько всего она для него сделала, — отвечает Даниэль. — Не забудем, сколько усилий приложила эта девчонка, чтобы фактически вытащить парня с того света. Сколько прилагала до настоящего времени, чтобы он чувствовал себя счастливым и ничего с собой не делал хотя бы ради любви к ней.

— Согласен, — кивает Эдвард. — Пришло наше время сполна отплатить ей за все эти усилия. Напомнить, как сильно мы ей благодарны.

— И какие бы тайны она от нас ни скрывала, я уверен, что это вовсе не повод отворачиваться от нее и считать дрянью. Никто ведь не идеален, все совершают ошибки.

— Если бы это было что-то и правда ужасное, вряд ли девчонки сумели так легко ее простить, — предполагает Терренс. — Да, они у нас, конечно, незлопамятные, но даже в этом случае есть какой-то предел. Есть та точка, после которой начинает доминировать гордость.

— Ох, ну скрытные же у нас друзья… — устало вздыхает Эдвард. — Один чего-то недоговаривает, другая что-то скрывает… А говорить об этом они что-то не спешат.

— Кто бы говорил, МакКлайф! — по-доброму усмехается Даниэль. — Забыл что ли, как сам был по уши в секретах? Как выдавал себя за Эдварда Локхарта и постоянно носил парики и линзы с надеждой, что тебя никто не узнает?

— И правда, братец! — соглашается Терренс. — Не тебе говорить про скрытность.

— Ошибка бурной молодости, — невинно улыбается Эдвард. — Сейчас-то я старше и намного мудрее.

— Ну не знаю, по-моему, ничего с того момента не поменялось. Ты как был занозой в заднице, обожающей искать на свою жопу приключения, так ею и остался.

— А моя башка так и не перестала болеть от тебя. И бесить меня ты не перестаешь с момента нашей первой встречи.

— Слышь, Перкинс, тебе не кажется, что всякая малышня на заднем сиденье что-то слишком разговорилась?

— Меня больше интересует другое, — шутливо говорит Даниэль и меняет скорость с помощью коробки передач. — Почему эта малышня сидит в моей машине без детского кресла?

— Черт, а ты ведь прав! — прикрывает рот рукой Терренс. — Как же мы с тобой не подумали об этом!

— Ага, вот сейчас увидит дядя полицейский этого засранца и остановит меня. Заставит платить большой штраф за то, что мелкий подвержен опасности. Потому что, блять, он не пристегнул гребаный ремень.

— Ар-р-р, нашли себе, блять, жертву, — хмуро бросает Эдвард и пристегивает ремень безопасности, о котором изначально совсем забыл.

— Вот! — восклицает Терренс. — Этот мелкий придурок еще и не пристегнутый все это время ехал!

— Да на кол его посадить надо за непослушание! — вставляет Даниэль. — Ну или просто подвесить за яйца.

— Вот себя за яйца и подвесьте! — восклицает Эдвард. — Могу даже помочь, если хотите.

— М-м-м, мой братик настолько возбужден из-за возможности надрать кому-то задницу, что у него аж стало тесно в штанах, — хихикает Терренс.

— Так, если что, ублажать себя в моей машине я не разрешаю! — громко заявляет Даниэль. — Приедешь к себе домой – там и кончишь!

— Блять, да заткнитесь вы, дебилы… — закатив глаза, раздраженно рычит Эдвард. — Если я самый младший среди нас, это значит, что надо мной можно как угодно издеваться?

— А на ком еще мне отводить душеньку? — с невинной улыбкой разводит руками Терренс. — Только на маленьком братике, которого надо постоянно воспитывать.

— И со своей сестренкой я не могу делать столько, сколько могу сделать с тобой, — добавляет Даниэль. — Кэссиди же все-таки девочка. А я девочек никогда не обижаю.

Эдвард сначала хочет что-то сказать, но потом все же решает промолчать, откинувшись на спинку сиденья и со скрещенными на груди руками переведя взгляд на окошко. Пока Терренс и Даниэль с тихими смешками переглядываются между собой. После чего сидящий за рулем Перкинс снова меняет скорость на коробке передач и посильнее давит на педаль газа, чтобы быстрее ехать по дороге, которая к их огромному везению сегодня практически пустая.

Заявление Маркуса о том, что он является его родным отцом приводит Питера в глубокий шок. Каждая клеточка тела отчаянно протестует против этой новости, а мозг категорически отказывается ее принимать и снова и снова твердит, что такого просто не может быть. Пока он тяжело дышит с чувством, будто ему не хватает воздуха, и едва стоит на ногах из-за резко накативших на него слабости и приступа головокружения, мистер Лонгботтом остается предельно спокойным и с хитрой улыбкой на лице и скрещенными на груди руками наблюдает за реакцией бледного от ужаса парня.

— Нет… — резко мотая головой, дрожащим, тихим голосом произносит Питер. — Нет, этого не может быть! Нет…

— Это правда, Питер, — спокойно подтверждает Маркус. — Ты мой сын. Сын, которого я так долго искал. Сын, от которого пытался избавиться. Но который каким-то образом все время избегал того, о чем я так мечтал.

— Нет… Нет… Я не верю… Не верю!

Питер нервно сглатывает, широко распахнутыми глазами пристально смотря на Маркуса.

— Вы… Вы… Мой… Отец? Нет…

— Этим и объясняется наше с тобой сходство. Когда я увидел тебя впервые, то сразу же подумал, что вижу перед собой самого себя лет на двадцать моложе.

— Вы лжете… — сквозь зубы цедит Питер. — Лжете! Вы не мой отец! Вы мне никто!

— Откуда такая уверенность, мальчик мой? — удивленно округляет глаза Маркус. — Ты же ничего про него не знаешь! Не знаешь его имени, как он выглядит, чем занимается и тому подобное!

— Моим отцом может быть кто угодно, но только не вы! Не гребаный преступник, который двадцать с лишним лет назад поубивал сотни невинных людей и до сих пор за это не ответил!

— Как бы ты того ни хотел, это правда. Да, возможно, ты не очень-то и хотел узнавать что-то обо мне и жил себе спокойной жизнью. Но рано или поздно это случилось бы. Мы бы с тобой все равно встретились.

— Я не верю вам! — вскрикивает Питер. — Не верю ни одному вашему слову! Вы не можете быть моим отцом!

— Ну знаешь, я тоже до последнего не хотел верить, что мой сын жив. Я думал, что избавился от него и больше никогда его не увижу. Но нет! Вот он ты! Передо мной!

— Вы точно спутали меня с кем-то другим. — Питер с учащенным дыханием нервно усмехается. — Да, вы ошиблись! Я не тот, кто вам нужен.

— Я бы не стал это затевать, если бы не проверил всю информацию по несколько раз.

— Этого не может быть!

— Да-да, мальчик мой, я все прекрасно понимаю. Ты сейчас на стадии отрицания. Не веришь тому, что слышишь и думаешь, что тебя обманывают.

— И вы реально были настолько были одержимы желанием убить своего собственного сына? У вас, блять, совсем что ли крыша поехала?

— Я никогда не хотел становиться отцом. Терпеть не могу детей. Ненавижу все эти пеленки, распашонки и оры днем и ночью. Меня бросало в ужас от одной только мысли, что мне предстоит все это пережить.

— Серьезно? — взрывается Питер и начинает нервно наматывать круги по гостиной. — И вы, сука, пытались меня убить лишь потому, что никогда не хотели детей и забыли о существовании контрацепции, когда хотели запрыгнуть с женщиной в кровать?

— Ты стал моим нежеланным ребенком, который не должен был рождаться. Все мои усилия по предотвращению этой ситуации не привели к желаемому результату. И когда беременность наступила, то было уже слишком поздно что-то менять. Поздно корить себя за совершенные ошибки.