— Нет, миссис Рочестер, я никогда не был смелым и решительным, но всегда тщательно скрывал это под маской. Я снял ее лишь сейчас, когда понял, что устал от этого притворства и хочу стать собой. Даже если я и боюсь всего на свете, и запросто могу заплакать от страха и отчаяния и почти не умею сдерживать себя.

— Лично я не считаю, что если мужчина плачет, то его нужно оскорблять и унижать. Все люди плачут. Это вполне нормально. Многие мужчины могут пустить слезу, хотя никому об этом не скажут.

— К сожалению, лишь единицы ничего не имеют против плачущих мужчин. Остальные подвержены стереотипу, что они не плачут и всегда остаются суровыми. Вот мой дядя – как раз из таких. Он насмехался надо мной из-за того, что я могу рыдать как девчонка. Надо мной многие смеялись… Например, когда я провел пару недель за решеткой, мои сокамерники каждый день жестоко избивали меня. Одной из причин как раз был тот факт, что я плакал. Они много раз это видели и не проявляли никакой жалости. Не думали, что мне было ужасно плохо. Что я был еще совсем юным. Что меня посадили незаслуженно . Что мне хотелось умереть после всего, что я там пережил. Я до сих пор не могу забыть все, что они со мной вытворяли. И сейчас, когда меня запросто могут посадить на двадцать или более лет за убийство, которое я не совершал, у меня начинается сильная паника. Я страшно боюсь возвращаться к тем извергам. Лучше уж умереть, чем позволять им избивать меня и доводить до желания взять веревку и повеситься в туалете.

— Пожалуйста, Эдвард, не надо больше говорить об этом, — с жалостью в мокрых глазах умоляет Наталия. — Я не могу это слышать.

— И как я могу быть сильным и решительным после всего этого? Я мог запросто стать холодным, жестоким и беспощадным. Не испытывать ни капли сожаления за свои поступки. Мстить тем, кто заставил меня страдать. Мог обозлиться на весь мир и ненавидеть всех людей. Однако я не стал таким. У меня все еще есть доброта и совесть. Я не могу совершить ужасный поступок и не пожалеть об этом. Не могу винить кого-то в своих бедах, потому что сам во всем виноват. И я знаю точно, что никогда не смогу стать жестоким. Никогда ! Я слишком мягкий, трусливый и нежный для того, чтобы становиться подобием своего дяди. Для него такие люди, как я, – не люди. Он ценит только каменных типов, которые готовы идти по трупам. Но я никогда таким не стану.

— Мы прекрасно понимаем, что тебе очень тяжело, — мягко, с грустью во взгляде говорит Летиция. — Но теперь ты можешь забыть обо всем, что сделал твой дядя. Тебя окружают люди, которые не скажут о тебе плохого слова, если ты сам не дашь на то повод. Если поймешь, насколько сильным и уверенным в себе ты можешь быть, то и другие заметят это. Майкл оскорблял тебя не только потому, что ненавидел тебя. Он просто видел, что ты жутко не уверен в себе, всего боишься и хочешь спрятаться за чьи-то спины. Иногда можно почувствовать слабость человека, не прилагая никаких усилий. Но если он очень хороший психолог, то тебе уже не удастся скрыть свои настоящие эмоции.

— В глубине души я понимал это. Но признать свою слабость было бы для меня унижением. По крайней мере, я не хотел доставлять дяде Майклу такого удовольствие. Да, я выглядел отчасти глупо, когда махал руками и драл глотку, трясясь как трусливый заяц и чувствуя себя маленьким беззащитным мальчиком перед этим ужасным человеком и всей его бандой. Но я не мог признать этого. Я должен был быть сильным и делать все, что от меня требовалось. Этот долг стал для меня гораздо важнее, когда с вашей дочерью произошла такая беда. К сожалению, я не смог спасти ее, но… Я пытался … И мне уже не так стыдно.

— Ты не виноват в том, что те типы увезли мою дочь. Все-таки ты должен был понимать, что тебе не удалось бы справиться одному с несколькими людьми. Еще можно было на что-то надеяться, если бы кто-то помог тебе. Но раз ты был один, то винить тебя не стоит. Ты и так сделал все, что смог.

— Я согласен с Летицией, — уверенно говорит Энтони. — Несмотря ни на что, я рад, что ты не бросил Наталию и не струсил, когда те типы окружили вас. Это же заслуживает похвалу и дает повод даже не думать о том, чтобы говорить, что ты ничего не сделал ради ее спасения.

— Я бы никогда себе этого не простил, — с грустью во взгляде тихо отвечает Эдвард.

— Не отрицаю – ты совершил много поступков, которые я не одобряю, и какое-то время вел себя отвратительно. Никто не закроет глаза на твои выходки, независимо от твоих оправданий. Однако ты искренне сожалеешь о том, что сделал. Я не психолог и не могу читать эмоции человека, смотря на его лицо. Не могу увидеть то, что увидел бы специалист. Однако любой увидит, как ты раскаиваешься и пытаешься сделать хоть что-то, чтобы стать для всех лучше. Раз Наталия сумела простить тебя, да и Терренс с Ракель дали тебе еще один шанс, я думаю, это о многом говорит.

— Мне правда очень жаль.

— И поэтому я считаю, что было бы неправильно не дать тебе шанс сделать все, чтобы мы с Летицией тоже поверили в твое сожаление. Помни, Эдвард, если человек так или иначе обижает нашу единственную дочь, то он обижает и нас тоже. За своего ребенка мы готовы порвать любого , даже если он сам далеко не идеален и совершает ошибки. Мы с женой любим Наталию просто так, за то, что она существует в нашей жизни. Ей необязательно совершать кучу добрых дел, чтобы мы любили ее всем сердцем. А я знаю людей, которые любят своих детей за поступки. Если те делают что-то хорошее и полезное для родителей, то их просто обожают. А если от них нет никакой пользы, то и никакой любви они тоже не получают.

— Я все прекрасно понимаю, — с грустью во взгляде отвечает Эдвард. — И мне очень жаль, что я заставил вас подумать о себе плохо. Клянусь, я совсем не хотел разочаровывать вас, Наталию и еще кого-либо. И не хотел поступать так безобразно с вашей дочерью и так сильно унижать ее. Я знаю, что вы чувствуйте, но прошу вас, поверьте мне. Такого больше не повторится. На этот раз все будет иначе.

— Послушай, Эдвард…

— Мистер Рочестер, миссис Рочестер… Я искренне прошу вас у вас прощения за то, что бросил Наталию и обошелся с ней так жестоко. Если бы я с самого начала знал правду, то сделал бы все, чтобы помочь вашей дочери прийти в себя. Мне стыдно, что я не хотел разобраться во всем сам и решил втянуть в это дело других людей. Однако как сказал мой брат, в итоге все равно получилось так, что мы сами все разрешили. Даже если невеста моего брата пришлось подтолкнуть меня к этому шагу.

— И ты действительно больше не причинишь моей дочери боль? Не заставишь ее рыдать и страдать? Не дашь ей повод усомниться в том, что она нужна тебе?

— Ни за что! — уверенно отвечает Эдвард. — Я на все готов, чтобы сделать Наталию счастливой и дать ей все, что она хочет. Даже если у меня нет возможности что-то дать ей, я на все пойду. Для меня ее счастье, безопасность и спокойствие крайне важны.

Летиция и Энтони переглядываются между собой и пару секунд о чем-то шепчутся, успев выпить немного воды из своих стаканов. После этого они переводят взгляд на Эдварда и Наталию, смотрящие друг на друга с грустью во взгляде.

— Послушайте, дорогие мои, мы с Энтони очень рады, что вам удалось наладить свои отношения, — говорит Летиция. — Раз уж вы решили начать все сначала, то мы не будем вам препятствовать. Как говорится, бесполезно чинить препятствия, когда есть любовь.

— Да, мы и правда не хотим мешать вам, — соглашается Энтони. — Однако перед тем, как мы одобрим ваши отношения, нам с Летицией хотелось бы поговорить с вами по отдельности. Каждый из нас хочет поговорить с вами откровенно и дать несколько советов, как избежать подобных ошибок в дальнейшем.

— Э-э-э, да, конечно… — неуверенно пожимает плечами Наталия.

— Думаю, будет лучше, если ты, Наталия, поговоришь со своей матерью, а я – поговорю с Эдвардом, — спокойно говорит Энтони.