— Надеюсь, что полиция сверит другие отпечатки пальцев на пистолете с отпечатками человека, чье имя назвал Эдвард, — выражает надежду Терренс. — А было бы еще лучше, если бы нашелся тот свидетель и подтвердил слова моего брата. Так у него был бы больший шанс избежать наказания. А лично я не хотел бы, чтобы он пошел в тюрьму.

— Если я не ошибаюсь, с момента убийства прошло шесть лет. Судя по тому, что Эдварду сейчас двадцать пять лет, а на момент убийства ему было девятнадцать. Найти свидетеля будет не просто, ибо прошло много лет. Если Эдвард действительно не общался с ним все это время, то тот человек мог уехать куда-то из этого города или поменять номер… Сейчас с ним будет очень трудно связаться.

— Кто знает. Но в любом случае для Эдварда это один из шансов на спасение. Если он не докажет свою невиновность, то за решетку посадят уже не того Эрика, а моего брата. И будет незаслуженно сидеть лет двадцать. Или его так изведут сокамерники, что он захочет свести счеты с жизнью. Будь уверена, он легко сделает это. Так же легко, как он согласился выстрелить в себя после провокаций дяди.

— Ну да, Эдвард не совсем дружит с головой. Он не больной, но сумасшедший. Жить не может без каких-то передряг.

— Согласен, у этого мальчишки и правда слишком много энергии, которую он не знает, куда деть. И он любит риск намного больше, чем я. Во многих случаях у Эдварда был выбор, но он всегда выбирал сложный путь. Хотел приключений на свой зад и был готов зайти очень далеко ради того, чтобы кто-то обратил на него внимание. Как я уже сказал, он был определенно рад, даже если его ругали.

— Может быть, со временем это пройдет?

— Сомневаюсь. Раз Эдвард не переболел этим, когда был младше, вряд ли он угомонится сейчас. Ну… Возможно, если найдется человек, который сможет заставить его усидеть на одном месте, и сделает чуточку спокойнее, то он перестанет играть с огнем.

— Наверняка, ты и сам любил что-то подобное.

— Да… Но даже если я и стал чуточку спокойнее, в целом мой характер остался прежним. Сейчас я почти такой же, каким и был в детстве. Не очень много изменилось.

— По крайней мере, ты определенно все еще любишь решать споры кулаками.

— Не отрицаю. Я не умею решать все словесно и лезу в драку почти сразу же после того, как кто-то даст на то повод. А вот Эдвард как раз может. Для него предпочтительнее защищаться словами . А в драку он лезет уже тогда, когда его доведут. Прямо как сегодня. Дядя так довел его своими унижениями и оскорблениями, что он в итоге набросился на него с кулаками и едва не разнес весь кабинет.

— В принципе его можно понять. И удивительно, что он до этого долгое время терпел все это.

— Да, я и сам удивляюсь. Все-таки выдержка у этого парня огромная. Не то, что у меня. Я бы взорвался уже после нескольких оскорблений и точно врезал бы кулаком по лицу.

— Разрешать проблемы дракой – это не дело , Терренс, — с грустью во взгляде отвечает Ракель. — Ты должен уметь решать все словами. А если кто-то прекрасно знает о том, что ты легко заводишься, то тебя могут провоцировать специально.

— Ты знаешь, что я пытаюсь сдерживать себя, — виновато смотря на Ракель, отвечает Терренс. — Но у меня не всегда получается. Такой у меня характер. Я никогда не мог закончить спор, не набросившись на обидчика с кулаками.

— Но ты ведь понимаешь, что это плохо? Что ты должен учиться сдерживать себя.

— Конечно, понимаю. И иногда мне стыдно из-за того, что я набрасываюсь на кого-то с кулаками. Или избиваю кого-то. Я знаю, что не должен себя так вести, но когда агрессия овладевает мной, то уже ничего не могу сделать.

В воздухе воцаряется на несколько секунд пауза, во время которой Ракель с грустью во взгляде смотрит на Терренса и пальцами мягко водит по его щеке.

— Скажи честно, а тебе совсем не стыдно за ту драку, которая произошла между тобой и Эдвардом? — осторожно интересуется Ракель. — В тот раз ты сам набросился на него с кулаками и здорово избил. Да, я прекрасно понимаю, что ты был оскорблен и унижен. Но неужели ты думаешь, что было правильно вот так нападать на человека?

— Если бы ты спросила меня об этом раньше, то я бы ответил, что не стыдно, — низким голосом задумчиво отвечает Терренс. — Тогда я считал, что поступил правильно. Мол, Эдвард это заслужил. Но сейчас… Сейчас я понимаю, что поступил неправильно … Даже если мне было безумно обидно из-за того, что я чувствовал себя преданным… Тем более, сейчас, когда я узнал, что… Эдвард – мой брат.

— Ты готов принять это известие?

— Нет, я все еще пребываю в шоке. Не могу поверить, что все это время младший сын моей мамы все это время был рядом, а я этого даже не замечал.

— Да уж… И охота ему было все время носить парик и пользоваться линзами, чтобы сменить цвет глаз и волос?

— Кто знает… Но по его словам, он поменял все свои документы официально. То есть, водительские права, которые ты видела, были настоящими.

— Я знаю.

— Интересно, как моя мама отреагирует на эту новость? Как она отнесется к тому, что все это время была так крепко привязана к своему собственному сыну?

— Я думаю, что она его примет. Несмотря на все его ошибки. Мать простит все, и миссис МакКлайф – не исключение.

— Возможно… А вот в себе я пока что сомневаюсь. Понятия не имею, как мне теперь жить с этой информацией.

— Да, но я заметила, что в последнее время ты стал относиться к нему гораздо мягче.

— Это правда. За эти несколько дней, что мы были командой, я поменял свое отношение к нему. Постепенно злость проходила, и я становился терпимее. Иногда даже чувствовал жалость и сочувствие. Желание поддержать и помочь…

— Я так и поняла, — слегка улыбается Ракель. — Ты начал всерьез беспокоиться за него. Я видела, с каким ужасом ты смотрел на него. Видела, что тебе было жалко его.

— Я всегда беспокоился о нем, — признается Терренс. — Но из-за своей обиды до последнего скрывал это и старался оставаться сдержанным. Хотя мне пришлось бороться с желанием проявить больше эмоций и чувств. Бороться с жалостью к Эдварду. С желанием наплевать на обиду и позволить ему стать ближе ко мне. Мне было безумно больно видеть его таким подавленным. Он так сильно беспокоился за Наталию, что совсем извел себя, хотя и если скрывал это и старался делать вид, что все хорошо. Вот серьезно, Ракель. Мне было очень тяжело.

— Я понимаю, милый, — отвечает Ракель, запустив руку в волосы Терренса и перебирая их пальцами.

— Постепенно приходило осознание того, что я поступил не слишком красиво. И этому также способствовало то, что все эти дни Эдвард показывал себя с наилучшей стороны, и ни разу не давал повод усомниться в своей честности. Уверенно говорил, что никогда даже не думал уничтожить свою семью, и пытался доказать, что мы все неправильно поняли его. И сегодня этот парень окончательно опровергнул наши обвинения, прямым текстом послав дядю вместе со всеми его деньгами и заявив, что он может подавиться ими.

— Да, может быть, мы и правда неправильно его поняли. Ведь… Если бы он хотел ограбить и убить нас, то уже давно сделал бы это.

— И сегодня настал момент, когда я уже больше не смог продолжать и дальше делать вид, что мне все равно на этого человека. Мне не все равно . Я все еще переживаю за него и не хочу, чтобы с ним случилось что-то плохое. Чувствовал боль, когда он рассказывал о тех ужасах, что пережил в тюрьме. Пришел в ужас, когда он сам едва не выстрелил в себя, и когда дядя Майкл порывался убить его сам. После этого я уже больше не могу оставаться равнодушным. Это чувство будто бы стало сильнее, когда дядя заявил, что настоящее имя Локхарта – Эдвард МакКлайф.

— Я понимаю.

— Думаю, правильно говорят, что сколько бы братья и сестры ни ссорились и дрались, они все равно продолжают любить друг друга и оставаться очень близкими людьми. Ну… Не все, конечно… Есть исключения, когда они не могут даже сохранять нейтралитет.