— Вы правы. Я и сам такой же.

— Вот благодаря тебе в твоем доме было более-менее чисто. А стоило тебе уйти, как там все быстро заросло грязью, паутиной и живностью.

— Это была глупая затея, помня, что моя мать всегда была той еще неряхой и никогда не парилась о чистоте.

— Согласна. И сама она не утруждала себя заботе о своей собственной гигиене.

— Она появлялась здесь хоть раз после моего отъезда?

— Появлялась разок, — кивает Бриттани. — Примерно через год после твоего ухода. Все уже и думать позабыли про Корнелию, а она в один прекрасный день сама пришла домой.

— Вот как…

— Правда надолго она здесь не задержалась. Корнелия взяла из дома кое-какие вещи, чтобы потом их продать, и опять пропала. С тех пор никто ничего о ней не знает.

— А она спрашивала обо мне?

— Спрашивала. Очень удивилась, когда мы с соседями сказали ей, что ты переехал в центр города. Но в то же время была очень зла. Мол, ты не должен был ее покидать и поступил тогда как неблагодарная свинья.

— Как будто она со мной хорошо поступила… — устало вздыхает Питер, отведя взгляд в сторону.

— Она утверждала, что отдала тебе всю свою молодость, все свои силы и заслуживала хоть какой-то благодарности с твоей стороны. И опять поливала грязью своего бывшего мужа, который бросил ее ради молодой девушки.

— Да уж, прямо мать-героиня!

— Не могу сказать, что Корнелия переживала за тебя. Ее в тот момент волновали лишь деньги, на которые можно было бы купить себе побольше выпивки.

— Вы нисколько меня не удивили. Я и не ждал, что она одумается и полюбит того, кто так сильно в ней нуждался все свое детство.

— Как бы я ни хотела возразить и защитить ее, это, к сожалению, невозможно. Корнелии было все равно.

— Неудивительно. Ведь я ей никто.

— В каком смысле?

— Корнелия Роуз мне вовсе не мать, — спокойно говорит Питер. — Я ей совершенно чужой человек.

— Господи, Питер, мальчик мой, что ты такое говоришь? — приходит в ужас Бриттани.

— Это правда, миссис Лайонс. Моя настоящая мать – совершенно другая женщина, которая умерла после родов.

— Э-э-э… — Бриттани слегка прикусывает губу. — А с чего ты это взял? Тебе кто-то сказал? Или ты так говоришь от обиды на Корнелию?

— Обиды тоже имеют месту быть. Но недавно мне пришлось узнать много нового о себе. Узнать, что все это время я… Жил… Не совсем той жизнью, которой должен был жить.

— Значит, ты все теперь знаешь?

— Что все?

— Про свою настоящую мать и… Про своего родного отца.

— А разве вам что-то об этом известно? — слегка хмурится Питер.

— Мне все об этом известно.

— И как давно?

— Всегда.

«М-м-м… — хитро улыбается Теодор, слегка разведя ноги в стороны. — Заговоры… Кругом одни заговоры… От тебя все пытаются скрыть. Никто не хочет быть с тобой честным.»

— То есть, вы все это время знали, что Корнелия – не моя родная мать, но молчали? — искренне удивляется Питер.

— Прости меня, Питер, — с грустью во взгляде извиняется Бриттани. — Мне очень жаль.

— И вы знали, что моим отцом был известный во всей стране убийца, который отправил на свет бог знает сколько людей?

— Да, милый мой, Маркус Лонгботтом – действительно твой родной отец. А его жена Джулия – твоя настоящая мать.

— Маркус не смог смириться с ее смертью и винил во всем меня.

— Да… И поэтому он был полон решимости от тебя избавиться. Продал какому-то проходимцу за большие деньги, когда тебе был годик.

— Да… Продал, чтобы меня потом отдали в рабство…

— Корнелия долго не колебалась, когда какой-то прохожий пытался всучить ей ребенка, которого он по доброте своей выкрал у преступников. Тем более, она была бесплодна и не могла родить сама, а малыш стал бы ее отрадой. Правда, муж Корнелии не был с этим согласен и бросил ее.

— И после этого Корнелия начала винить в этом меня, — хмуро добавляет Питер. — Я у всех был виноват в их бедах.

— Корнелия запила как раз после развода с мужем. Потеряла рассудок, когда увидела его счастливым с другой женщиной и их детьми. Вот женщина и стала топить горе в тонне алкоголя.

— Ясное дело, что просто так никто к бутылке прикладываться не станет.

— И лечиться от зависимости Корнелия никогда и не пыталась. Хотя мы с соседями неоднократно предлагали ей помощь: и всякие кодировки, и групповые терапии, и индивидуальные… Просили ее взять себя в руки хотя бы ради ребенка, но она только отмахивалась.

— С одной стороны, ее можно понять. Но с другой, моей-то вины в этом нет. Ее никто не заставлял забирать меня к себе. Она могла в любой момент отказаться от меня и сдать в какой-нибудь приют. Но нет.

— Наверное, она видела в тебе эдакую служанку, которая и приберется дома, и поесть приготовит, и денег заработает. Корнелия ведь фактически тебя эксплуатировала.

— По крайней мере я теперь хоть знаю, с чего все началось. И понимаю, почему она так не хотела говорить мне про отца, когда я спрашивал о нем.

— Честно говоря, я не знаю, узнала ли Корнелия всю правду о тебе. Но до своего ухода из дома сто процентов не знала.

— Узнала. Маркус встретил ее где-то года два-три назад, разговорился с ней и рассказал обо мне. Признался, что Питер Роуз – на самом деле его сын, урожденный Теодор Лонгботтом. Она тоже выложила все на блюдечке. Помогла ему понять, что его сын все это время был жив. Да еще и известным решил стать.

— Известным?

— Да, мы с друзьями решили стать музыкантами и создали свою группу. Стали довольно успешными… Скоро выходит наш первый альбом.

— М-м-м, значит, ты всерьез занялся музыкой?

— Я не представляю себя ни в какой профессии, не связанной с ней.

— У тебя еще в детстве проявлялся талант к музыке, — скромно улыбается Бриттани. — Жаль, что тогда никто не мог помочь тебе его развивать.

— Считайте, я помог сам себе. Хотя сейчас у меня, конечно же, есть возможность заниматься с профессионалами и улучшать свой вокал и игру на ударных.

— Я рада, что ты нашел свое признание.

— Правда меня до сих пор удивляет, что я так привязан к музыке. Если с Корнелией все понятно, то Маркус вряд ли ею увлекался. Насколько я понимаю, он больше любит с травами возиться.

— Зато талант к музыке был у твоей мамы.

— У Джулии?

— Она с детства была очень способной вокалисткой с достаточно сильным голосом, — признается Бриттани. — Родители еще в раннем возрасте отдали Джулию в музыкальную школу, где она научилась играть на фортепьяно и занималась вокалом. Оперным вокалом.

— Оперным? Эта женщина была оперной певицей?

— Она могла ею стать, если бы не бросила занятия. Но Джулия в какой-то момент пошла матери наперекор. Мол, она устала ото всей этой бессмыслицы.

— То есть, музыка ее не интересовала?

— Нет. Но талант у нее был от Бога. Ей было суждено стать великой певицей, но она не захотела. Точнее, Джулии больше нравилась более тяжелая музыка. Она мечтала играть на гитаре или ударных, но мать была категорически против. Тогда в знак протеста твоя мама начала халтурить на занятиях и окончательно их бросила после того, как сбежала из дома и вышла замуж за Маркуса.

— То есть, вы хотите сказать, что музыкальный талант у меня от нее?

— Похоже на то, — разводит руками Бриттани. — А ты, кстати, на чем играешь? На ударных, как и хотел?

— Да, на барабанах. И пою.

— Прямо исполнил мечту Джулии.

— А еще я умею играть на гитаре. Хотя и делаю это довольно редко. Но когда публика услышала мое исполнение, то все стали требовать чаще давать мне эту вещь в руки.

— Уверена, что Джулия гордилась бы тобой.

— Простите, а разве вы были знакомы с этой женщиной?

— Да, я ее знала. Она была подружкой моей дочери. Девочки вместе учились в университете и не прекращали общение до самой смерти Джулии. Которую Тара очень тяжело переносила.

— Значит, вы и про Маркуса знали?

— Ох, милок, а кто ж про него не знает? — тяжело вздыхает Бриттани. — Этот человек ведь сделал все, чтобы о нем говорили. Чтобы все его боялись.