— Да кто бы до этого додумался, страдая от амнезии? — удивляется Кэссиди. — Все, что ты сделал, произошло тогда, когда у тебя была потеря памяти. Люди должны это помнить.

— Это не столь важно. Я в любом случае виноват. Да не только в этом… — Даниэль, опираясь руками о подоконник, склоняет голову. — Я просто должен был остаться дома в тот роковой день и запереться в комнате после ссоры с Анной. Не свалил бы – не наткнулся на Уэйнрайта и не был сбитым машиной.

— Ты бы в любом случае встретился с Уэйнрайтом. Не тогда, так потом.

— Да, но Анна была бы со мной! И я бы сделал все, чтобы защитить ее и ее родителей от Поттеров.

— Я знаю, братик…

Даниэль качает головой, медленно выдыхает и резко ударяет кулаком по подоконнику, пока Кэссиди мягко гладит его предплечье.

— Какой же я дебил, Кэсс… — низким голосом хмуро говорит Даниэль. — Я всю жизнь был идиотом… Безмозглым и безответственным мудаком… Думал, что все будет легко, ибо мама с папой во всем помогут мне. Да, они бы рано или поздно, так сказать, дали мне пинка под зад, но… Я бы получил его не так скоро. Не так резко. Я не был готов к той ответственности, что свалилась на меня после смерти отца. Не был готов к жизни, в которой я сам должен бороться за желаемое. В которой никто не пришел бы мне на помощь.

— Я тоже думала, что моя жизнь будет легкой и классной, — с грустью во взгляде тихо вздыхает Кэссиди. — Мол, мама с папой и для меня все сделают, не оставив на произвол судьбы. Но я осталась совсем одна. А наркотики не дали того счастья, что мне обещали. Я принимала их только потому, что не могла без них жить.

— Ну а я забывался с помощью сигарет и алкоголя. Никогда не отказывался пропустить стаканчик на какой-нибудь тусовке. Правда мне это помогало лишь до пробуждения с похмельем.

— Я до сих пор не могу поверить, что родители больше не с нами. И верю, что однажды они войдут в какую-нибудь дверь и крепко обнимут меня.

— Смерть родителей и мне далась очень тяжело. А поскольку первым умер отец, к которому я был крепко привязан, то для меня это стало огромным потрясением. Ведь я потерял самого лучшего советчика и помощника… Разговоры с ним были редкими, но я всегда ценил то время, которое проводил с отцом.

— Я знаю…

— Мне было безумно тяжело принять смерть обоих родителей и твою пропажу. Я не знал, как мне жить дальше, и не умел быть полностью независимым. Да, со временем я более-менее отправился, но боль до сих пор никуда не ушла. Она возвращается ко мне каждый раз, когда я думаю о прошлом. А сейчас у меня появились причина испытывать еще более сильный стресс… Я чувствую, что вот-вот могу упасть и сбросить с себя этот тяжеленный груз.

— Я рядом, Даниэль… — Кэссиди с жалостью во взгляде крепко обнимает Даниэля, прижавшись к нему как оно ближе и положив голову ему на плечо. — Ты справишься , я это знаю. Потому что ты у меня сильный. Сильный и нерушимый.

— Нет ничего нерушимого, — задумчиво отвечает Даниэль. — Все рано или поздно рушится. Само по себе. Или вследствие человеческих ошибок. Ничто не вечно.

— Как я могу помочь тебе? Что мне сделать для того, чтобы ты перестал быть таким подавленным?

— Вряд ли ты сможешь что-то сделать. — Даниэль крепко обнимает Кэссиди и гладит ее по голове, в какой-то момент поцеловав в макушку. — Никто не может. Сколько бы ребята ни утешали меня, они не смогут излечить мои раны.

— Не говори так, братик…

— Никто не знает, что я чувствую себя намного хуже, чем им кажется, — более низким голосом говорит Даниэль. — Им всем казалось, что меня и палкой невозможно перешибить… Мол, я – крутой, наглый и холодный человек без сердца. Они до сих пор судят меня по внешности. Думают, что раз я настолько холодный и бессердечный снаружи, то и внутри такой же. Хотя я совершенно другой. Я не бесчувственная сука.

— Я почему-то думаю, что твои друзья знают тебя намного лучше, чем тебе кажется. Они знают, что у тебя на уме, как бы усердно ты ни скрывал это. Ты хочешь убедить их в том, что все хорошо, и справишься со всем. Но это не так. Ты несчастен и раздавлен. И они все это понимают.

— Да, но я ни за что не позволю им видеть меня в таком состоянии. — Даниэль нервно усмехается и подтирает под глазами остатки слез. — Никто не увидит моих слез.

— Они и так все видят, Даниэль. Не надо им лгать.

— Ну да, и что ты мне предлагаешь? Рассказать парням, что я плачу? Рассказать, до чего я докатился? Да они меня на смех поднимут, если узнают, что я реву как девчонка!

— Нет, Дэн, ну с чего ты это взял? — недоумевает Кэссиди. — Никто тебя на смех не поднимет!

— Я сгорю от стыда, если сейчас кто-то зайдет в палату и увидит слезы у меня на глазах.

— А ты думаешь, твоим друзьям было легко, когда у них были проблемы с их девушками? — Кэссиди немного поправляет Даниэлю волосы. — Я уверена, они были в отчаянии и хотя бы раз, но плакали.

— Мужикам не принято об этом говорить. Мы не плачем.

— Не плачут только трусы . Те, кто боится показаться немного слабым хотя бы для самих себя. Быть мужиком – не значит в совершенстве владеть искусством махать руками и орать во всю глотку.

— Ты хотя бы раз видела нашего отца в слезах? Видела, как он сворачивался в клубочек и горько плакал? И как мама утешала его словно маленького ребенка?

— Но это не значит, что он вообще никогда не плакал. Может, и плакал ! Но никто этого не видел! Тоже хотел казаться для всех сильным. Помнил об этом дурацком стереотипе, из-за которого все мужики перестали реветь еще тогда, когда пили грудное молоко.

— Это не стереотип, а правило, по которому живут все мужчины.

— Да наплюй ты на эти правила! Если хочешь немного поплакать – вперед! А то так недалеко и до билетика в больничную палату. Не дай бог, ты закончишь так же, как и папа в свое время.

— Не вздумай… — Даниэль резко переводит взгляд на Кэссиди. — Не вздумай никому сказать о том, что я плачу. Я не переживу этого позора.

— Да какой позор, прекрати! Если парень плачет из-за огромного горя и отчаяния, я не считаю это стыдливым. Я могу осудить мужские слезы лишь в одном случае: если он плачет по любому поводу. И когда счастлив, и когда грустит. Но как можно осудить того, кто страдает и не знает, что делать?

— Не надо, Кэсс, я тебя прошу… Я не хочу, чтобы меня видели в таком состоянии.

— Но, брат…

— Никто не виноват в том, что я хочу невозможного. Хочу быть со своей любимой девушкой. Или просто знать, что она жива и здорова. Я не смогу жить, если она умрет. Дело не только в потере любимого человека. Дело еще в том, что я буду так или иначе виноват.

— Она не умрет, Дэн. И спасешь ты ее от Джулиана и его папаши! А Анна тебе еще « спасибо » скажет. А уж ее родители так вообще расцелуют тебя и упадут тебе в колени словно своему повелителю.

— Скажет или не скажет – решать только Анне.

— Только не говори, что ты успел стать пророком и знаешь свое будущее. Все еще может измениться! Я вот тоже не думала, что однажды увижу тебя. Но увидела же.

— Я просто хочу поскорее покончить с этой историей. Чтобы постепенно забыть Анну и вычеркнуть из жизни. — Даниэль пожимает плечами. — Не могу же я страдать по ней до конца своих дней… И раз нам придется расстаться, то я обязан найти силы смириться с этим и жить дальше. Все-таки это не конец света… Жизнь продолжается даже после потери. Как продолжилась и после смерти отца и матери…

Даниэль сначала отворачивает взгляд в сторону, а через пару секунд отходит от окна и присаживается на больничную койку Кэссиди со скрещенными на груди руками. Сама же юная девушка пару секунд с жалостью во взгляде наблюдает за ним и присаживается рядом с ним.

— Даниэль… — тихо произносит Кэссиди.

— Такую девушку, как Анна, я вряд ли найду, — уставив пустой взгляд в одну точку, без эмоций отвечает Даниэль, пока Кэссиди берет его за плечи и мило целует в щеку. — Она – совершенство … У нее нет никаких недостатков. Эта девушка – тот идеал, что я искал всю свою жизнь. Та, что была послана мне для того, чтобы сделать мою жизнь еще лучше…