— И я отчасти виновата в этом, — с грустью во взгляде говорит Наталия. — Вы поругались из-за меня.

— Я ни в чем тебя не виню. Но вынужден признать, что наша с тобой ссора действительно вывела меня из себя. Я был так зол, что совсем отключил мозги и не думал, что делаю и говорю. И… Я не могу быть уверенным, что смог бы успокоиться, если бы кто-то остановил меня гораздо раньше.

— Знаю… Ведь до моего прихода в дом Терренса и Ракель ты был спокойным . Мое присутствие резко привело тебя в бешенство. Когда я там появилась, ты мгновенно изменился, хотя и старался не выдавать себя. До тех пор, пока эти двое не оставили нас одних на свой страх и риск.

— Нет-нет, меня раззадорила вовсе не твое присутствие, — качает головой Эдвард. — Да, я чувствовал себя жутко неловко, когда ты сидела напротив меня. Но я пришел в бешенство именно после нашей ссоры. Подумал о якобы твоем предательстве и перестал контролировать себя. И со злости мог бы разнести весь дом брата и его невесты и навлечь на себя еще больший гнев.

— После расставания мы ругались всего два или три раза. Хотя мне показалось, что мы собачились едва ли не несколько лет на каждой встрече… Это жутко злило и выматывало одновременно…

— Я мог успокоиться лишь тогда, когда я уходил в сторону и переводил дыхание. А чтобы окончательно прийти в себя, мне вообще нельзя было видеть тебя и даже думать о чем-то, что с тобой связано. И я жутко злился именно на тебя . Проклинал, ненавидел, называл как только можно… Ох… Короче перебрал все негативные эмоции. Я едва сдерживался, когда кто-то просто произносил твое имя. Так хотелось взять что-то тяжелое и треснуть этого человека по голове, лишь бы он заткнулся.

— И мне очень жаль, что я так вывела тебя из себя. Ты всегда казался спокойным уравновешенным человеком, а я превратила тебя в монстра, который крушил все на своем пути.

— Просто я должен был быть менее доверчивым и достаточно умным для того, чтобы проверить информацию. — Эдвард снова замолкает на несколько секунд и гладит Наталию по голове, которая лежит у него на плече. — Все было бы иначе, если бы не моя тупость.

— Я не могу кого-то винить. Не могу винить тебя и кого-либо еще в том, что довела все до такого состояния. Не могла избавиться от ужасных мыслей и держала их в себе.

— Кстати, когда ты пришла в дом Терренса в тот день, то я, честно говоря, ужаснулся , — низким голосом признается Эдвард. — Ибо ты изменилась в худшую сторону с момента с последней нашей встречи. Выглядела так, будто была в затяжной депрессии, из которой тебя уже невозможно было вытащить.

— Все так и было, — тихо вздыхает Наталия. — Однако Терренсу и Ракель удалось буквально спасти меня. Они вытащили из этой депрессии и помогли набраться смелости рассказать то, что меня беспокоило.

— Неужели ты сделала это из-за меня? — с грустью во взгляде интересуется Эдвард.

— Не совсем, — низким, тихим голосом отрицает Наталия. — Я сделала это из-за того, что со мной произошло, и чем это обернулось в дальнейшем. Э-э-э… Я имею в виду… Попытку изнасилования и… Наше с тобой расставание…

— Послушай, я прекрасно понимаю, что тебе было страшно и отчасти стыдно. Но нельзя же было доводить себя до такого состояния. Ты ведь знаешь, что если держать все в себе, то это не приведет ни к чему хорошему.

— Я знаю…

— Посмотри, до чего довел себя Питер. Он захотел умереть из-за проблем, о которых никому не говорил. Это – один из примеров того, как важно открывать кому-то свою душу.

— Ты знаешь, что я просто жутко испугалась того типа.

— А если бы ты однажды решилась бы спрыгнуть с крыши? Какую боль ты бы всем причинила!

— Я почти что сделала это… Хотя я вроде говорила это перед тем, как меня похитили люди твоего дяди. Сказала, что хотела поговорить с Терренсом и Ракель и затем найти способ уйти из жизни.

— Да, припоминаю… — задумчиво произносит Эдвард.

— Ну вот… Если бы не эти двое, то вряд ли я сейчас осталась в живых.

— То есть, подожди… — Эдвард резко переводит полный ужаса взгляд на Наталию. — Ты действительно хотела умереть в тот день?

— Я всерьез задумывалась об этом, — неуверенно отвечает Наталия. — А после нашей с собой ссоры захотела этого еще больше.

— Нет-нет, не пугай меня так, — ужасается Эдвард. — Прошу тебя…

— Это правда, Эдвард. И скажу тебе больше: я начала готовиться к смерти задолго до того дня…

— Что? В каком смысле?

— Не бойся, я не резала себя, как Питер. Просто перестала нормально питаться. Почти ничего не пила и не ела…

— Надо же… — качает головой Эдвард. — Значит, получается, что ты еще и голодовку устроила?

— Можно и так сказать.

— Господи, Наталия, ты что совсем что ли с ума сошла? — недоумевает Эдвард, уставив широко распахнутые глаза на Наталию. — Ты хоть понимаешь, что могла умереть от голода?

— Да я и так едва ползала от жуткой слабости и страдала от болей в желудке. А в тот день, когда я была в доме твоего брата, все наслоилось друг на друга, и… Мне стало плохо .

— Тебе стало плохо?

— Да. Сначала устроила Ракель и Терренсу бесконтрольную истерику похуже той, что ты видел в день нашего расставания, и порывалась сбежать от них, чтобы умереть. Вопила, как пациентка психбольницы… Надавала им кучу пощечин. А стоило мне немного успокоиться, как я и упала в обморок у них на глазах.

— Надо же… — тихо произносит Эдвард, слегка побледнев от ужаса и чувствуя, как сердце неприятно сжимается. — Не могу поверить…

— Мне до сих пор стыдно перед Ракель и Терренсом за то, что им пришлось видеть все это, успокаивать и приводить меня в чувство. — Наталия тяжело вздыхает и смотрит вниз. — И хорошо, что я не особо помню, что тогда делала. А иначе сгорала бы от стыда каждый раз при встрече с ними.

— Ты не помнишь?

— Так… Помню, что говорила про желание умереть и кричала о ненависти к тебе… А остальное почти совсем не помню. Говорю то, что мне рассказали Терренс и Ракель, когда я уже успокоилась и пришла в себя. Они тогда выглядели такими ошарашенными, что пришлось поверить, будто я и правда вела себя как психованная дура.

Несколько секунд Эдвард ничего не говорит, а лишь ошарашенными глазами смотрит на Наталию, которая по-прежнему прижимается к нему и держит голову у него на плече.

— Черт возьми, я не думал, что все будет настолько сложно, — задумчиво говорит Эдвард. — Не знал, что все дошло до такого…

— Вот и следует вывод, что ты прав: нельзя молчать о том, что с тобой происходит, и переживать это в одиночку, — спокойно отвечает Наталия.

— Слушай… Я бы понял, если бы ты была безразлична ко всему и целыми днями плакала в подушку. Но устраивать голодовки и потом падать в обмороки – это, извини меня, глупо.

— Я все понимала, но ничего не могла поделать. Я… Не чувствовала голода. Совсем. Мне с трудом удавалось проглотить небольшой сэндвич и выпить хотя бы половину стакана воды.

— И что никто даже не пытался накормить тебя? Кто-то был обязан заставить тебя есть!

— А я никому и не говорила, что голодаю. Может, девочки, и подозревали что-то неладное, но я старалась не показывать этого и при них съедала хотя бы немного. А если что-то спрашивали, то сваливала все на диету или желание похудеть.

— Вряд ли бы они поверили, ибо тебе не нужно худеть. Ты и так худая как тростинка, а скинув еще несколько килограмм, вообще превратилась бы в анорексичку.

— Думаю, несколько дней назад я как раз была близка к этому, потому что достаточно много потеряла в весе.

— Я помню. И отметил, что та одежда болталась на тебе, как будто была велика.

— Но сейчас я вернулась к своему нормальному весу и почувствовала себя намного лучше. Некоторые улучшения я заметила еще тогда, когда Терренс и Ракель узнали о попытке изнасилования.

— Охотно верю тебе. Ведь когда мы встретились незадолго перед твоим похищением, то ты выглядела гораздо лучше. Сравнивая то, что я увидел в день нашей ссоры и в день твоего похищения, разница колоссальная .