— Или решил скрыться так же, как и отец. Нашел убежище и обосновался там. Стал кем-то вроде отшельника.

— Думаешь, он не сидит дома вместе с матерью?

— Сомневаюсь в этом. С матерью у него сейчас не самые лучшие отношения. А если она узнает, что Эдвард натворил гораздо больше и запросто может сесть за решетку, то я вообще сомневаюсь, что они смогут нормально общаться.

— Скорее всего она уже знает об этом, — предполагает Наталия. — Или твой отец рассказал, или она посмотрела репортаж.

— Надо будет на днях поговорить с ней и как-то успокоить ее. Ей также придется присутствовать на том суде вместе со всеми нами.

— Думаю, Эдвард и сам это понимает и боится смотреть матери в глаза, — предполагает Ракель. — Понимает, что она сильно разочаруется в нем, если его посадят за убийство Николаса.

— Возможно, — соглашается Терренс. — Но одно я знаю точно: Эдвард никогда не будет сидеть на одном месте. Сидя на одном месте, ему становится до смерти скучно. Этот парень хоть и немного трусливый, но ужасно любопытный.

— Согласна… Внешне Эдвард кажется спокойным, но внутри него бушует огромная буря. Его спокойствие – это маска . Если кто-то ее снимет, то можно будет увидеть все, что он чувствует на самом деле.

— Ну знаешь… — Терренс делает глоток из своего стакана. — Когда он неделю назад был в нашем доме, вряд ли в нем бушевала буря.

— Это не должно никого удивлять, ибо все были ужасно измотаны.

— Да, но… Глядя на него, мне казалось, что он захочет повеситься … От стыда… От ужаса… От желания покончить с этими мучениями. Может, Эдвард не говорил, но ему явно было очень тяжело. И… — Терренс нервно сглатывает. — Самое ужасное – это то, что это только начало . Ему еще предстоит пережить самое худшее.

— Правда? — округляет глаза Наталия, чувствуя, что что-то щелкает у нее внутри, и грустными глазами смотря на Терренса.

— Мне стало по-настоящему жаль его. — Терренс качает головой. — Бедный парень… Он ведь не заслужил все это… Не заслужил то, из-за чего мог бы запросто свести счеты с жизнью.

— Думаешь, он был настолько подавлен, что хотел покончить с собой?

— Он ведь пытался сделать это, когда дядя Майкл предложил ему выстрелить в себя. И поверь мне, Эдвард точно сделал бы это. Чтобы покончить со своими мучениями.

— Как бы он не сделал это, пока мы ничего не знаем о нем… — Наталия обхватывает горло рукой, чувствуя, что ей немного тяжело дышать. — Вдруг он не выдержит всего этого и захочет повеситься или порезать себе вены? Как это сделал Питер!

— Я боюсь даже думать об этом, — с тревогой признается Терренс и делает большой глоток, чтобы промочить немного сухое горло. — Но понимаю, что такое возможно. Ведь после всего случившегося у него сильно расшатанная психика. Если случится что-то ужасное, то Эдвард может не выдержать это. Он очень уязвим и чувствителен к плохому.

— Знаю… — тяжело вздыхает Наталия. — И мое сердце обливается кровью, когда я думаю об этом.

— Он был в таком ужасном состоянии, когда был у нас дома в день ареста дяди. Когда ты уже ушла, он вышел из ванной с полусухими волосами, жутко бледный и измученный.

— Это правда, — подтверждает Ракель. — Терренс тогда предложил ему остаться на ночь, но Эдвард отказался. Попрощался с нами и ушел. Как будто ему было стыдно . Как будто поскорее хотел избавиться от нужды краснеть перед нами.

— Настолько стыдился, что практически не смотрел на нас, когда говорил. Все время прятал глаза, жутко нервничал и чувствовал себя некомфортно. Было видно, что он мечтал поскорее сбежать от нас и перестать испытывать стыд и страх.

— Но выглядел он тогда и правда просто ужасно, — с грустью во взгляде добавляет Ракель. — Как будто его очень долго пытали. Как будто он не спал несколько суток.

— Если честно, я не особо присматривалась к нему… — признается Наталия. — То есть, я видела, что Эдвард выглядел плохо. Но я была слишком потрясена для того, чтобы пытаться узнать, как кто-то выглядит.

— А вот я прекрасно видел его состояние, — отвечает Терренс и убирает со лба несколько прядей волос. — Было настолько жалко его, что хотел так или иначе помочь ему.

— А еще когда он уходил из дома, то сказал нам, что мы встретимся уже в суде, — напоминает Ракель. — Давал намек, что явно не собирается выходить из своего укрытия до дня суда.

— Верно… Похоже, он и правда решил прятаться до начала судебного заседания. Понятия не имею, где, но показываться нам на глаза Эдвард точно не будет.

— Да и Джейми не спешит показываться.

— Ох, кто знает, что у этих двоих на уме… — устало вздыхает Терренс, потерев лоб. — Но думаю, они не пропадут. Не маленькие дети все-таки… Сумеют о себе позаботиться.

— Согласна. Ведь и одному, и второму не привыкать выживать. Что твой братец шатался по улицам, как бездомный, с раннего возраста… Что отец оказался на улице после того, как Майкл лишил его всего… Такая жизнь не станет для них шоком.

— Я об этом и говорю. Они оба – взрослые люди и могут сами решать, что им делать. Кто мы такие, чтобы что-то запрещать им…

— Тем не менее мне жаль их.

— А я и не говорил, что мне их не жаль. Наоборот – мне очень жалко их! И я бы даже хотел помочь обоим.

— А как же твои обиды? — удивляется Наталия. — Обида на отца? Обида на Эдварда?

— Конечно, у меня все еще есть какие-то обиды. Точнее, неприятные осадки от них. Но сейчас эти чувства не такие сильные, чтобы они затуманивали мой разум. Я могу думать трезво и оценивать всю ситуацию, когда знаю, что произошло на самом деле. Кто на самом деле виноват во всем этом дерьме.

— Говоришь про обоих или кого-то одного?

— Обоих.

— А что насчет твоего отношения к ним? Как ты относишься к ним после того, что произошло?

— С отцом у меня сейчас вообще нет никаких отношений, ибо мы впервые встретились лишь в доме дяди Майкла. А насчет Эдварда я могу сказать только одно: он мне небезразличен. Я не могу оставаться каменным, когда слышу что-то про него. Недавно упоминание вызвало во мне агрессию и желание прибить того, кто вспоминает того парня. Но сейчас все прошло. Хотя я все еще пытаюсь принять то, что он – мой брат. У меня это до сих пор не укладывается в голове.

— Само по себе?

— Думаю, время ослабило мою боль. Стерло из памяти плохие воспоминания. Но думаю, что во многом этому поспособствовало то, что мы с Эдвардом были командой. Когда решили объединиться, чтобы спасти тебя. Поначалу было очень тяжело держать себя в руках и не срываться на него. Я постоянно напоминал себе, что должен сделать это ради благого дела. Но за те несколько дней злость сама по себе прошла. Воспоминания все еще живы, но боль уже не такая сильная, а злость не овладевает разумом.

— Хочу заметить, что ты пошел на этот шаг только потому, что я тебя попросила, — напоминает Ракель.

— Я пошел на это, потому что это был единственный выход из той ситуации. Мы должны были быть вместе, чтобы спасти Наталию и самих себя.

— Да, но если бы меня в тот день не было рядом с тобой, то ты бы опять набросился на Эдварда и вышвырнул его из дома. Но перед этим набил бы ему лицо и превратил бы его в полуживого инвалида. И еще больше навредил бы его психике, потому что в тюрьме, как он сказал, его постоянно избивали.

— И избили бы до смерти, если бы он не вышел из тюрьмы, — добавляет Наталия.

— Я мог сделать это, — пожимает плечами Терренс. — Не стану отрицать, мне действительно хотелось это сделать. С большим удовольствием набил бы его смазливую рожу и сделать так, чтобы он ушел из моего дома полудохлым. Легко мог отправить его в больницу и превратить в кусок мяса. Я мог сделать с ним все что угодно . Но не сделал.

— И что же тебя остановило?

— Не знаю… — отведя взгляд в сторону, уклончиво отвечает Терренс и крепко сцепляет пальцы. — Просто… Что-то будто бы держало мои руки и не давало зайти слишком далеко… Вот и не смог ничего сделать…