— Смысл в том, чтобы попытаться обелить себя. Сделать добрый поступок на показ и заставить людей поверить, что ты хороший.

— Я делаю это не ради того, чтобы обелить себя.

— Ну конечно, делаешь все это во имя любви! — закатывает глаза Бенджамин.

— Да, во имя любви! Я понял, что все еще люблю ее и не хочу быть ни с какой другой девушкой, кроме нее. И буду любить ее, даже когда мы начнем жить своей жизнью.

— Может, ты и не хочешь. Но ты совсем не стремишься делать ничего ради того, чтобы так и было.

— Ты глухой что ли? Или тупой? Я же сказал, что наше воссоединение невозможно из-за всего, что между нами произошло!

— Захотел бы – в лепешку расшибся и вернул ее!

— Я не могу!

— Или ты ждешь, что она приползет к тебе на коленях и начнет умолять простить ее и вернуться ней? А, МакКлайф? Неужели ты привык к тому, что твои поклонницы готовы умереть и целовать тебе ноги? Думал, что и эта девушка должна была поступать также?

— Я ничего не думал!

— А ты думал, что тебе ничего не надо делать! Вел бы себя так, будто так и должно быть. Мол, благодари меня, любимая, за то, что я вообще согласился встречаться с тобой. Мол, должна быть рада, что я терплю тебя. Благодетель, твою мать!

— Я никогда так себя не вел!

— Да ты совсем перестал думать о других! Думаешь только лишь о своей прекрасной заднице! О том, как бы прикрыть ее и выйти сухим из воды, дабы не потерять свое высокое уважение в шоу-бизнесе.

— Это ложь!

— Тебе никто не обязан прислуживать, МакКлайф. И никто не будет делать хоть что-то ради того, кто превратился в наглого эгоиста и не понимает, что чтобы заслужить чью-то любовь и уважение, надо самому сделать хоть что-то. Или хотя бы изменить свой поганый характер.

— Паркер, что за ахинею ты там несешь? — громко возмущается Терренс. — Ты там, блять, обкурился перед тем, как позвонить мне?

— Понимаю, признавать подобное всегда неприятно. Понимаю, что ты не хочешь замечать изменения и признавать, что превратился в грубого и бессовестного эгоиста.

— Чего?

— Однако тебе придется это сделать. Когда не останется ни одного человека, который захочет поддержать тебя и продолжать быть рядом с тобой. Может, тогда ты что-то поймешь и начнешь меняться. Правда я сомневаюсь, что кто-то захочет поддерживать тебя даже после того как ты изменишься.

— Черт, поверить не могу, что мой лучший друг говорит обо мне такие вещи, — хлопает рукой по лбу Терренс.

— Я просто говорю правду. Правду, которую ты отказываешься услышать и принять.

— А я-то думал, что ты поддержишь меня… Я хотел поделиться своими переживаниями и получить поддержку. Но вместо этого ты прочитал мне целую лекцию о том, что надо делать. Да еще и начал обвинять меня во всех грехах и упрекать в том, что все происходящее – это полностью моя вина. Да еще и обвиняешь меня в эгоизме…

— Ты же знаешь, что я всегда желал тебе только добра. И хочу помочь тебе хоть что-то исправить, пока не стало слишком поздно. Потому что не хочу, чтобы люди начали осуждать тебя и поливать грязью. Или же ты сам хочешь прославиться пустословом в глазах людей, который лишь много чешет языком, но на деле не хочет ничего сделать для того, чтобы доказать свое раскаяние?

— Серьезно? — ехидно усмехается Терренс. — Это ты так желаешь мне добра? ВОТ ТАК?

— Знаешь, ты все больше начинаешь меня поражать. Поражаешь в плохом смысле.

— Ты тоже меня удивляешь. Всегда говорил, что мы были как братья, но смеешь в чем-то меня упрекать и так со мной разговаривать. Только и умеешь обвинять, упрекать и давать советы о том, как жить.

— Ты хоть слышишь себя? — громко недоумевает Бенджамин. — Слышишь, что ты несешь?

— Такое чувство, будто ты знаешь о жизни все!

— Черт, МакКлайф, да разуй ты, наконец, глаза! — устало стонет Бенджамин. — Включи мозги! Подумай обо всем, что ты делаешь! Или слава, полученная в подростковом возрасте, лишила тебя последних мозгов и остатков совести? Превратила в эдакую машину?

— Твою мать, да как ты смеешь называть себя моим братом после такого?

— Представь себе, даже братья могут осуждать братьев. Будь у тебя родные братья или сестры, они бы тоже осудили тебя.

— Серьезно?

— Ты больной, Терренс! Больной! Одержим звездной болезнью, нарциссизмом, бешенством и всяким таким… И я не понимаю, как у такой прекрасной женщины, как миссис МакКлайф мог вырасти такой сыночек. Который стал бессовестным ублюдком из-за того, что в детстве ему уделяли слишком уж много внимания.

— Не смей меня оскорблять!

— Не зря про тебя ходило много слухов о том, что на съемках ты вел себя, как принц голубых кровей. И мог запросто устроить истерику из-за любой мелочи. А несколько людей пытались угомонить тебя и заставить работать наравне со всеми.

— Это наглая ложь! ЛОЖЬ!

— Нет, Терренс, не ложь. И очень скоро в этом убедятся абсолютно все, когда твоя обиженная подружка расскажет всем, что ты за ублюдок, который посмел обмануть ее, и заручится поддержкой многих людей. А если у ее отца реально есть какие-то хорошие связи, то тебя точно сотрут в порошок. И на твоей чертовой карьере можно будет поставить крест. Ты перестанешь быть для всех неотразимым красавчиком с невинными глазками. Поклонники начнут поливать тебя грязью, а звезды – избегать тебя. Никакие режиссеры больше не захотят снимать тебя в кино, студии даже не станут слушать твои бездарные песни, а сердца твоих малолетних поклонниц будут принадлежать кому-то другому.

— Ха, да ты мне просто завидуешь! — холодно, нагло и уверенно заявляет Терренс.

— Ха, чему? — ехидно ухмыляется Бенджамин.

— Завидуешь, что мне удалось сделать блестящую карьеру актера и завоевать любовь поклонников по всему миру. А ты как работал продавцом-консультантом в маленьком магазине алкоголя, так и проторчишь там до конца своих дней.

— Ну и что? Зато у меня все в порядке с головой, и я не веду себя как зарвавшийся эгоист!

— А я не трахаюсь со всеми девками подряд! Ты только и делаешь, что меняешь девок как перчатки и трахаешься с любой красивой муклой, которую подцепишь где-нибудь в клубе или стриптиз-баре.

— Это мое дело! — грубо бросает Бенджамин. — Хочу и трахаюсь, а не хочу – не трахаюсь!

— И ты еще смеешь что-то говорить про примерного семьянина и правильную жизнь несвободного человека… — Терренс с презрением усмехается. — Да ты ничего, мать твою, не знаешь об этом! И вряд ли когда-нибудь узнаешь. Потому что тебя парит только одно – заняться сексом хотя бы раз в неделю. Больше тебя ничто не волнует!

— Заткни свой поганый рот, — сквозь зубы цедит Бенджамин.

— И готов поспорить, что если какая-нибудь девка вдруг залетит от тебя, то ты запросто кинешь ее с ребенком и откажешься возиться с ним и помогать ему. Даже если это будет такой желанный тобой мальчик.

— Слушай, придурок, ты там вообще в своем уме? — грубо возмущается Бенджамин. — Или у тебя уже начала ехать крыша от мысли, что твоя звездочка давно погасла? Или ото всех этих гребаных проблем с Ракель и Саймоном Рингером?

— А ты сексом перезанимался? Или перетрудился на работе? Продавать бухло это, блять, такая утомительная работа!

— Я хотел помочь тебе! Заставить призадуматься и сделать в своей жизни хоть что-то хорошее не только ради своего блага.

— Мне не нужна твоя помощь! — сухо бросает Терренс.

— Еще скажи, что ты откажешься ехать на встречу с Рингером, запрешься в своей комнате и начнешь рыдать как девчонка. С надеждой, что тебя, неотразимого и неповторимого, будут любить и уважать.

— Заткнись ты там, поганая шавка! — приходит в бешенство Терренс. — Слушать тебя противно!

— Нет, МакКлайф, если ты подведешь еще и родственников Ракель после того как наобещал им едва ли не золотые горы, то они сделают все, чтобы ты никогда не был с этой девушкой. Никогда!

— Ар-р-р, как же ты меня бесишь! — раздраженно рычит Терренс. — Был бы ты сейчас со мной, я бы начистил тебе твою физиономию!