— То есть, тебя все-таки поймали? — заключает Даниэль.
— Поймали. Хотя я до последнего все отрицала. И парень не отступал. Он начал демонстрировать снимки, на которых видны и другие мои преступления. Сказал, что нашел немало свидетелей, которые могут подтвердить мою вину. Каким-то чудом он уговорил их прекратить врать и сказать правду. По приказу директора он привел сразу несколько парней и девушек, которые хоть и неуверенно, но признались, что воровала не Наталия, а я. А один из парней осмелился обвинить Эшли в сообщничестве и настоял, чтобы ее тоже проверили. Мол, он слышал, как мы с ней обсуждали все эти кражи и то, как Кристенсен упомянула о моей клептомании. Ох… В общем, меня сдали с потрохами. Отпираться было уже бесполезно. И я все-таки решила признать свою вину. Признаться, что за всеми этими вещами стояла я одна.
— И что же заставило того парня доказать невиновность Наталии? — интересуется Эдвард.
— Я точно не знаю, но говорят, она вроде бы нравилась ему. Можно сказать, он был по уши влюблен. И… Возможно, это правда. Ведь этот парень очень яростно защищал Наталию. Куда яростнее за нее стояла лишь одна Ракель.
— Правда я про этого парня и его симпатию изначально ничего не знала, — признается Наталия. — И я даже не была с ним знакома. Хотя когда я узнала, кто мне помог, то потом разыскала его в школе и искренне поблагодарила. И после этого даже общалась с ним какое-то время. Мы очень быстро подружились, но после моего ухода на домашнее обучение наша связь оборвалась: у него началась своя жизнь, а у меня – своя.
— В общем, после моего признания вины директриса снова вызвала полицию и потребовала, чтобы мои дедушка и бабушка немедленно приехали. Также она позвонила мистеру и миссис Рочестер и приказала им явиться в школу вместе с Наталией. Я же все это время просидела в кабинете директора под ее присмотром. Она читала мне нотации, кричала, оскорбляла, унижала, недоумевала, как я до такого докатилась. А я спокойно сидела на стуле и молча ее слушала, с ужасом думая о том, что со мной будет. К чему приведет моя зависимость от воровства.
— Родители были настроены снова ругаться с этой женщиной и намеревались забрать меня из школы и перевести в другую, не испугавшись того, что до нее очень долго добираться. А я как твердила, что не виновата, так и продолжала. Все эти дни я только и делала что плакала. Даже есть практически перестала. Из-за чего очень сильно похудела. Но когда мы приехали в школу, директор начала рассыпаться перед нами в извинениях и сказала, что произошло недоумение. Мол, ко мне теперь претензий никаких нет, а настоящей воровкой была Хелен Маршалл.
— Когда мы все об этом узнали, то были, мягко говоря, в шоке, — признается Ракель. — Ведь Эшли была главной подозреваемой. Мы и подумать не могли, что во всем виновата Хелен. Которая, однако, все равно действовала по приказу этой девчонки.
— Надо было видеть лица бабули и деда, когда они узнали, зачем их так срочно вызвали в школу, и увидели полицию в кабинете директора, — задумчиво говорит Хелен. — Эта женщина объяснила им всю ситуацию, а сотрудники полиции сообщили, что у меня будут серьезные проблемы. Моя вина в воровстве доказана. Дело собирались передавать в суд. Теперь мне уже никак нельзя было отвертеться от наказания. И я не отвертелась. Как бы усердно бабушка и дедушка ни пытались все уладить и едва ли не богом клялись, что заплатят ущерб из своего кармана, если я не верну украденные вещи и где-то их посеяла. А после того, как они прилично так надавили на меня, я со слезами пообещала, что верну краденное. Все до последней резинки. Я ничего не выбрасывала. Все было у меня дома. Мне и самой было в радость избавиться от того, что лежало мертвым грузом и напоминало о моей клептомании.
— И ты вернула? — спрашивает Питер.
— Да. Под пристальным присмотром сотрудников полиции, дедушки и бабушки я собрала все вещи в несколько больших пакетов и привезла их в школу. Директриса организовала специальный уголок. Каждый мог прийти и без проблем забрать свое. И в конце концов меня отстранили от занятий в школе и посадили под домашний арест. А вскоре мне пришлось предстать перед судом. Слава богу, надолго он не затянулся. Ввиду смягчающих обстоятельств мне назначали достаточно большое количество часов общественных работ, курсы по коррекции поведения и выплату морального ущерба всем пострадавшим. А поскольку их было много, то сумма получилась баснословная. Из-за чего дедушке с бабушкой даже пришлось занимать деньги у каких-то своих знакомых и потом еще год или два отдавать долг с того, что зарабатывали.
— Ну а с меня полностью сняли все обвинения, — говорит Наталия. — Клейма подозреваемой в краже на мне больше не висело. Директор искренне извинилась передо мной и моими родителями и разрешила мне и дальше посещать школу и ходить на занятия. Правда после того случая мама с папой перевели меня на домашнее обучение. Как я уже говорила, они хотели забрать меня оттуда, но все же передумали после извинений директора и сотрудников полиции.
— А еще мне назначали обязательное обследование у психиатра на наличие психических заболеваний в связи с моим признанием, что я воровала лишь для того, чтобы снять стресс. Не понадобилось много времени, чтобы поставить мне диагноз – клептомания. После чего меня отправили на лечение. Которое проходило под строгим контролем правоохранительных органов. Отказаться я никак не могла. Хотя тогда я не признавала это болезнью и была уверена, что смогу справиться сама. И дедушка с бабушкой до последнего не верили. Но лечиться все-таки пришлось. Была целая куча сеансов психотерапии. Мне даже выписывали какие-то лекарства для снятия симптомов тревожности. Из-за чего я потом ходила все время сонная, как овощ, которому на все плевать. Заставляли вести какие-то дневники… Поначалу я всему этому сопротивлялась, но постепенно начала понимать, что так будет для меня лучше. Да и если бы я не прошла курс терапии, то у меня были бы проблемы куда посерьезнее.
— И ты все-таки избавилась от этой болезни? — заключает Терренс.
— Да, я вылечилась. И мне все-таки позволили закончить обучение в школе. Тем более, что оставалось совсем немного. Поначалу меня все сторонились и постоянно одаривали недобрыми взглядами. Но постепенно люди начали меня прощать, понимая, что я воровала не потому, что этого хотела, а потому, что была больна. Тогда уже и Ракель, и Наталия перешли на домашнее обучение, а против Эшли начало идти все больше и больше людей. И кстати, она никак не ответила за то, что подстрекала меня к воровству и выдвинула идею подставить Наталию и Ракель. Наверное, деньги ее родителей опять сыграли свою роль. Хотя ребята была очень из-за этого возмущены. Возмущены, что она вообще ни за что не ответила. А поскольку взрослые не хотели решать проблему с этой девчонкой, то все объединились и сделали так, что ее родители сначала забрали ее из школы, а потом и вовсе уехали с ней в другой город.
— Теперь я понимаю, почему твои дедушка с бабушкой всегда были так строги с тобой, — задумчиво говорит Питер.
— Они стояли все красные от стыда, пока директриса объясняла, в чем меня обвиняют. Бабуля задыхалась от слез и в какой-то момент реально упала перед всеми на колени, а дед смотрел на меня исподлобья. Так, будто говорил: «Вот придем домой – я отхлестаю тебя ремнем!». Что, собственно, и произошло. Они еще никогда не были со мной так строги. Раз сто повторили, как им было стыдно. Боялись представить, что о них подумают, если кто-то узнает, что из внучка – воровка. Наверное, мне меньше бы досталось, если бы я сказала, что начала встречаться с каким-нибудь мальчиком и – о боже мой – поцеловала его.
— А они все-таки признали, что ты была больна? — спрашивает Эдвард. — Или по-прежнему считали это дурью, которую надеялись выбить из головы кнутом?
— Бабушка признала, а вот дедушка до последнего был уверен, что это просто дурость, а психотерапия, которую мне назначали, была лишь пустой тратой времени. Радовался лишь тому, что она была бесплатная. Он верил, что сможет перевоспитать меня постоянным прессингом и тотальным контролем. Хотя психолог сразу сказал, что это была одна из причин, которая подтолкнула меня к воровству. Да и я сама чувствовала себя ужасно от того, что мне не давали свободы. Пока одни гуляли с друзьями, веселились и влюблялись, я же была с утра до вечера загружена учебой и была под чутким присмотром, а за любые посторонние мысли тут же следовал крик и ремень. Мне ничего нельзя было делать! Кроме как подчиняться деду с бабкой. Я всегда чувствовала себя какой-то белой вороной. Знайте, как было стыдно, когда они сами отвозили меня в школу и забирали. Всегда. Каждый день. Не дай бог, я задержусь и чуть дольше поговорю с девочкой или мальчиком – все, скандал! Надо мной уже даже смеяться начали из-за этого… Мол, взрослая девчонка, а дед с бабкой все водят за собой ее за ручку и знают наизусть все ее расписание. И то же самое продолжалось и во время учебы в университете. Я ни разу не шла домой одна или с подружками. Которым я ужас как завидовала. Родители их так не контролировали. А кто-то и вовсе приезжал из других городов и жил в какой-нибудь гостинице.
