— Не думаю. Они могли продать тебя еще более отбитому мудаку. Главарю какой-нибудь секты или запрещенной организации. Промыли бы тебе мозги и заставили совершать преступления. А если бы что-то шло не так – ты бы получал такие люли, какие не получал бы ото всей той своры, среди которой все это время жил.

— Короче, с какого угла ни посмотри, везде написано, что мне суждено всю жизнь страдать и быть грушей для битья, — устало вздыхает Питер, отведя грустный взгляд в сторону.

— Это реально ужасно, но теперь все осталось позади, — отмечает Эдвард. — Со всеми этими отбитыми мудаками покончено. А появятся новые – тебе больше не придется бодаться с ними в одиночку.

— Все осталось позади, а глубокая рана не затянулась. Как не затянулись и все маленькие, что ее окружают. Они все еще кровоточат. Никогда не переставали.

— Ты можешь на нас рассчитывать, — уверяет Терренс. — Только скажи, как можно тебе помочь, и мы все сделаем.

— А что вы можете сделать?

Питер с усталым вздохом еще больше закутывается в теплое одеяло, прижимая ноги к груди.

— Что можно сделать, когда все уже произошло? Когда взрослые и дети продемонстрировали свое омерзительное отношение, которого по крайней мере тогда я уж точно не заслуживал. Будучи ребенком, я никогда не делал ничего плохого. Как бы сильно меня ни обижали.

— Может, тебе станет легче, если ты выговоришься? — предлагает Эдвард. — Если скажешь все, что держал в себе больше двадцати лет? То, что давно просилось наружу и отравляло тебя?

— Выговоришься? — без эмоций спрашивает Питер.

— Тебя никто не заставляет говорить, если ты не хочешь, — отвечает Даниэль. — Если не хочешь вспоминать какие-то подробности – не надо. Но если есть что-то другое, то мы с радостью выслушаем.

— Нет… Наверное… Мне и правда нужно выговориться… Рассказать все как есть, без прикрас.

— Если тяжело говорить, то можно выразить свои чувства как-то иначе, — предлагает Терренс. — Через творчество, например. Через музыку. Можно выразить в ней всю свою боль и поделиться ею с другими.

— Да, но я же не смогу прямым текстом рассказать в песне о том, как меня ребенком изнасиловал мужик.

— Верно, — соглашается Эдвард. — Но многие артисты поднимают острые темы в своих треках и поют о том, что их больше всего волнует. И они часто заходят людям куда больше, чем банальные песни о несчастной любви.

— Может, когда-нибудь я и решусь написать об этом песню. Расскажу о том, как жесткость людей убила мое доверие к людям. Как трусость не позволяла мне до конца довести свое превращение в беспощадную гниду.

— Просто подумай, как тебе будет легче выразить свою боль, и действуй, — советует Терренс. — А мы всегда готовы тебе в этом помочь.

— Пока что я просто хочу обсудить все открыто. Да, будет неприятно. Да, будет страшно. Но я должен. Должен рассказать все то, чего не договорил раньше.

— Еще раз напоминаем, никто тебя не заставляет, — уверенно говорит Эдвард.

— Я сам этого хочу. Хочу говорить об этом открыто. У меня больше нет сил держать эту боль в себе. Нет сил все отрицать и делать вид, будто все произошло не со мной. Я хочу раз и навсегда с этим покончить. Хотя сразу скажу, что вам не понравится многое из того, что вы сейчас услышите.

— Мы уважаем твое решение, — дает понять Даниэль. — Говори обо всем, что считаешь нужным. И если какие-то действия или слова становятся триггером, то сразу же говори.

— Спасибо за понимание.

Пока Питер замолкает, склоняет голову и уставляет уставшие красные глаза в одну точку, дверь тихонько отворяется, а в комнату заходит жалобно скулящий Сэмми. Пес сразу же подходит к блондину, находящемуся под одеялом с облокоченной на спинку кровати спиной, бесцеремонно запрыгивает на нее и прижимается поближе к парню, который с грустью во взгляде гладит его по голове.

— Сэмми, кто тебе разрешал запрыгивать на кровать? — возмущается Терренс. — А ну слезай давай отсюда!

— Да ладно, пускай! — машет рукой Даниэль. — Потом поменяю постельное белье.

— Надо же, девчонки уже и лапы успели ему помыть, — отмечает Эдвард, аккуратно взяв одну из лапок Сэмми и отметив, что она очень чистая. — А то были все в грязи.

— Сэмми у нас большой молодец! — Даниэль пару раз проводит рукой по спине Сэмми и легонько хлопает по животику. — Хоть ему и было страшно, но он все равно пошел искать блондина. Взял себя в лапы и пошел навстречу стихии.

— Он до жути боится молний и грома, — признается Питер. — Всегда прячется под шкафом или кроватью, если на улице что-то затевается. Или просто к кому-то прижимается.

Сэмми в знак подтверждения тихонько подает голос и бросает грустный взгляд на Питера, который в этот момент мягко трепет ему ушки, хотя на его лице все еще нет ни единого намека даже на легкую улыбку. Проходит совсем немного времени до того, как в комнату заходят Хелен, Анна, Наталия и Ракель, несущие в руках подносы с несколькими кружками горячего чая, который они только что для всех приготовили.

— Так, ребятки, ну-ка быстро выпейте горячего! — восклицает Анна. — Мы сделали всем по кружке сладкого чая.

— Давайте-давайте, берите! — восклицает Ракель.

— Пит, для тебя самая большая кружка! — добавляет Хелен. — Тебе надо выпить все это в первую очередь. До последней капли.

— Осторожно, горячо, — предупреждает Наталия.

С этими словами девушки аккуратно подают по кружке чая Эдварду, Даниэлю, Терренсу и Питеру, которые вполне охотно их принимают. После чего они берут оставшиеся для себя и также удобно устраиваются на кровати напротив Роуза, которому Хелен немного поправляет накинутое на плечи одеяло.

— Пей, милый, пей, согревайся, — мягко произносит Хелен. — Сейчас быстро согреешься. В такой-то толстовке, с такими теплыми одеялами…

— Я еще и обогреватель в комнате включил, — сообщает Даниэль. — А то мы тут все успели замерзнуть… У самого вон руки как ледышки.

— Все, народ, можно расслабиться и успокоиться, — уверенно говорит Терренс. — Все живы и здоровы, а мы с вами в домике.

— Да уж, теперь можно не суетиться, — задумчиво отвечает Ракель.

— Ага, посуетимся, когда нам предстоит устранять последствия урагана, — добавляет Хелен.

— Ой, потом с этим разберемся! — машет рукой Даниэль. — Сейчас нет смысла даже рыпаться. Ибо ураган заканчиваться явно не собирается.

— Ну и ладно! — восклицает Эдвард. — В кои-то веки проведем время вместе. А то уже сто лет не собирались.

— Жаль, что обстоятельства, при которых это случилось, не такие уж и приятные, — устало вздыхает Анна.

— Простите, ребята… — с грустью во взгляде тихо извиняется Питер. — Это я во всем виноват… Не надо было выходить из дома… И дураку было ясно, что что-то намечалось. Учитывая, как сильно на улице сначала сильно парило, а потом все больше и больше темнело.

— Это мы не досмотрели… — виновато говорит Хелен. — Мы с девочками были так заняты разговором, что не сразу вспомнили про тебя.

— Да, приятель, прости нас, пожалуйста, — с жалостью во взгляде просит Наталия. — Прости, что не доглядели.

— Нет, девчонки, это мне надо извиняться, — качает головой Питер, осторожно попивая чай из кружки и согревая с ее помощью руки. — За все свои глупости. За все свои безумные поступки.

— Ты как хоть сейчас себя чувствуешь? — проявляет беспокойство Ракель. — Хоть чуточку получше?

— Думаю, процентов на пять – точно. А так чувствую себя очень уставшим. Сил нет ни на что. И… Только сейчас начал осознавать, что жутко замерз.

— Ничего, сейчас согреешься, — уверяет Анна. — Можешь не суетиться. Все равно придется оставаться здесь до завтра.

— Эй, ты только руки не обожги! — предупреждает Даниэль и дует на свои пальцы, которые он слегка обжег об кружку с кипятком. — Чай-то вон какой горячий!

— У меня до того онемели пальцы, что я могу легко держать горячую кружку в руках, — признается Питер. — И совсем не чувствую, как обжигает.