— Ага, или на оплату залога ваших сообщников, которых загребают в полицию.

— Тем не менее я запомнил описание Корнелии с мыслью, что мне это пригодится. И чуйка меня не подвела! Однажды я шел по улице с работы и встретил какую-то одетую в рванье женщину, которая просила милостыню с протянутой рукой. Она притворялась инвалидкой с костылями, но я сразу ее раскусил, поскольку видел, что она едва ли не скакала на вполне себе здоровых ногах. Положенные ей в банку деньги я забрал и хотел уже уходить, но потом стал внимательно рассматривать ее и почему-то подумал, что она чем-то похожа на ту женщину, которую описывал тот, кто выкрал тебя. И хотел уже было расспросить ее, но Корнелия сама себя выдала, начав говорить о том, как ее жизнь пошла под откос из-за ее собственного муженька, который во всю обжимается с другой бабой и растит их общих детей. Что-то заставило меня присесть рядом с ней и начать подробно расспрашивать обо всем. Ну и таким образом я докопался до истины. Получил подтверждение тому, что Корнелия – эта та самая женщина, что растила моего сына Питера, который должен был быть кому-то продан.

Маркус начинает поглаживать подбородок.

— Тогда я сказал ей, что я – отец того самого Питера Роуза, которого при рождении назвали Теодором Лонгботтом. Она прекрасно знала всю историю. И поэтому мне не пришлось все ей объяснять. Так что я просто потребовал сказать, где ты находишься. Даже обещал отвалить ей за это денег. Но Корнелия отказалась. Не потому что любила, нет. Она призналась, что в какой-то момент начала винить тебя в том, что Джеффри ушел от нее. Мол, если бы она не принесла тебя домой, то ее брак не был бы разрушен. Дело было в другом. Просто на момент разговора ты уже жил где-то в другом месте. Уехал из ее дома. И она ничего о тебе не знает. Я ей сначала не поверил и начал проявлять жесткость и давить, но эта женщина тоже не сдавалась. Даже предложение заплатить ей не повлияло на нее. Точнее, она сказала, что если бы могла, то с радостью это сделала бы. Ведь ты стал для нее проклятьем. Демоном, который умудрился разрушить сразу две семьи: мою с Джулией и Корнелии с Джеффри.

Маркус крепко сцепляет пальцы рук.

— Ты принес нам немало горя, Теодор. Одно твое рождение погубило столько душ. Этого не должно было случиться. Посмотри, что ты сделал! Посмотри! И как после всего этого ты продолжаешь жить на белом свете как ни в чем ни бывало? Почему тебе все время так везет? Что за ангел-хранитель такой сильный тебя оберегает?

— Мне никогда не везло, уважаемый, — низким голосом сухо признается Питер. — Вся моя жизнь всегда была полна полным дерьмом. Полной пыток и мучений.

— Да-да, я знаю, ты всегда был одинок. Всеми позабыт, всеми брошен, всеми ненавистен… Ты отчаянно пытался завладеть чьим-то вниманием, но тебя либо все игнорировали, либо посылали на хер.

Маркус резко останавливается за спиной Питера.

— Но знаешь, я могу тебя понять. Потому что меня тоже не замечали, когда я, будучи ребенком, отчаянно пытался завладеть чьим-то вниманием. Но дело не в том, был ли я желанным или нет. Меня любили. По крайней мере, мать любила. А вот папаша, конечно, мог частенько поколачивать, хотя я ни разу не слышал от него, что он меня ненавидит. Тем не менее куда больше вниманию уделяли моему брату-близнецу, которому в детстве поставили диагноз шизофрения. И который после развода родителей остался с матерью, пока я жил с отцом. Ему все время чудились какие-то ужастики, которые терроризировали его. Благо, Феликс, мой братец, никого не пытался убить. Наоборот, он постоянно ото всех прятался. Не только из-за своих демонов, но и из-за того, что мой братец никогда не был социально адаптированным человеком.

Маркус быстро прочищает горло.

— Да, я по идее должен был злиться из-за этого. Но нет. Я относился к этому совершенно равнодушно. Какой был смысл злиться на больного человека? С болезнью Феликса уже ничего нельзя было сделать. Ее можно было лишь немного облегчить, а так она не поддавалась лечению. Тем не менее я в какой-то степени обрадовался, когда при разводе родители решили разлучить нас. И с тех пор очень редко общался с Феликсом, несмотря на то, что в целом мы нормально существовали друг с другом. Однако без него жизнь казалась мне куда лучше. Ибо слушать его истерические вопли о том, что какие-то чудища хотят его убить, стены сужаются, а кто-то что-то ему приказывает сделать, было, мягко говоря, утомительно.

— Класс! — презрительно усмехается Питер. — Один шизофреник, другой – убийца. Да у вас просто ахеренная семья, уважаемый!

— Не только у меня, но и у тебя. Не надо так говорить про свою семью.

— Вы мне не семья! НЕ СЕМЬЯ!

— Кстати, склонность к суициду у тебя вовсе не приобретенная, не спровоцированная школьными издевательствами. Она заложена на генетическом уровне. Дело в том, что твоя бабушка Зои, моя мать, страдала депрессией с самых ранних лет и всю жизнь сидела на очень сильных препаратах, от которых ей, правда, не становилось лучше. Ее даже несколько раз помещали в специализированную клинику, но лечение никакого результата не давало. Она пыталась жить нормальной жизнью, но никогда не чувствовала себя по-настоящему счастливой. Рождение сына шизофреника еще больше свело ее с ума. Но окончательно у нее уехала крыша после развода с твоим дедом, который категорически отказался забирать с собой больного ребенка и как-то участвовать в его жизни. Вот мать и не выдержала и в один роковой день свела счеты с жизнью, спрыгнув с крыши своего собственного дома. Отец же наотрез отказался забирать сына к себе. Он вообще никогда не говорил Эллен о том, что у него двое детей. Твой дед этого страшно стеснялся и не хотел позориться. И мне он запрещал говорить про Феликса, которого после смерти матери поместили в клинику для душевнобольных. Где он находится и по сей день, к слову. Навещаю я его регулярно. Все-таки не чужой человек. Мне он не безразличен. Да и Феликс всегда радуется моим визитам. Но забирать его к себе я не планирую из соображений безопасности. Не хочу, чтобы мой братец стоял у меня над кровью поздней ночью с ножом в руках. Он это понимает и потому не обижается.

— Да в вашей семейке урод на уроде, я гляжу.

— Ты один из нас, Питер. У тебя и самого не все в порядке с головой.

— Ошибайтесь, я намного здоровее вас всех. Намного.

— Ну знаешь, Феликс тоже считает себя здоровым. Да и твоя бабушка Зои так говорила. И я не считаю себя больным из-за того, что мне нравилось убивать людей и наблюдать за их страданиями.

— Ахереваю от того, что Джулия в вас нашла. Неужели у нее не было никаких других ухажеров? Неужели она не могла влюбиться в кого получше? В кого-то, у кого в семье нет уродов!

— Джулия всегда страдала от низкой самооценки и была слишком тихой и скромной девочкой, которая не умела кричать, огрызаться и драться. Твоя мать почти не умела перечить. Не перечила, когда родители еще в раннем возрасте начали водить на уроки вокала и фортепьяно, желая сделать из нее великую оперную певицу или пианистку. Тем более, у нее как раз были задатки. Джулия всегда очень красиво пела и могла исполнять на пианино самые сложные музыкальные произведения. Но к сожалению, в какой-то момент ей все это осточертело, и она заявила, что хочет бросить занятия на фортепьяно и научиться играть на чем-то другом. В подростковом возрасте она была фанаткой одной рок-группы и влюбилась в ее барабанщика, благодаря которому и мечтала научиться играть на ударных. Но твоя бабка строго-настрого запретила ей даже думать об этом. Мол, барабаны не для девочек. Была в ужасе от того, что ей нравился рок. И продолжила водить ее на уроки, которые стали для моей Джулии ненавистными и смертельно скучными. Из-за чего она начала халтурить и плохо играть, разочаровывая учителей и мать. А уж после нашего побега Джулия окончательно бросила уроки вокала и фортепьяно, окончила школу и пошла в колледж учиться лингвистике. Правда через год перевелась на искусствоведение.