— Для меня ты всегда будешь лгуньей! — грубо бросает Эдвард. — Наглой и лживой прошмандовкой, место которой где-нибудь в местном борделе! Там, где самое место и твоей подружке, которая так яростно защищает тебя не потому, что она так любит тебя, а потому, что сама принадлежит тому же сорту людей и тоже успела оказаться в постели у многих до того, как решила выйти замуж за своего любимого психа.

— Не выводи меня из себя, Эдвард! — крепко сжимая руки в кулаки и напрягая все свои мышцы, пока глаза все больше застилает пеленой злости, раздраженно говорит Терренс. — Ты прекрасно знаешь, что я очень легко могу психануть, и тот, кто посмеет вывести меня из себя, сильно пожалеет о том, что на свет родился. Обо мне ты можешь говорить что угодно. Но не смей. Слышишь, тварь, не смей произносить хоть одно плохое слово об этих двух девушках в МОЕМ СОБСТВЕННОМ ДОМЕ. ПОНЯЛ МЕНЯ, ПСИНА ТЫ БЕЗМОЗГЛАЯ?

— Ха, неужели ударишь своего друга? — ехидно усмехается Эдвард.

— Если этот друг предал меня, готов променять близких людей на кучу бабла и смеет говорить такие ужасные вещи о двух невинных девушек, то я с удовольствием разукрашу твою физиономию. А если ты, сука, и дальше продолжишь вести себя как поганое быдло, то я оборву все наши связи и больше никогда не заговорю с тобой. Тем более, что я уже давно хотел расквитаться с тобой. Еще с того дня, как дружок твоего дяди напал на меня и прямо заявил, что ты очень тесно связан с ними. Твое разоблачение произошло бы намного раньше, но у меня не было времени приглашать тебя сюда и требовать объяснений. Однако я безумно рад, что оно вообще произошло, и теперь точно знаю, кого следует винить во всем, что произошло со мной, Ракель и Наталией.

— Только пальцем меня тронь, ублюдок, — сухо бросает Эдвард, скрестив руки на груди. — А иначе я намеренно разнесу весь твой дом ко всем чертям и не буду возмещать никакого морального ущерба.

— Ты как смеешь разговаривать со мной, поганый сопляк? СМОТРЮ КРУТЫМ СТАЛ ЧЕРЕСЧУР! Пока никто не знал о твоих планах, ты был тихим, скромным и невинным. А как тебя разоблачили – так ты сразу осмелел и стал невоспитанным хамлом!

— Есть у кого учиться!

— Слышь, сопляк, ну-ка варежку свою захлопни! А иначе мало не покажется.

— Не надо угроз, МакКлайф.

— Браво, Эдвард! — Терренс громко хлопает в ладони. — Молодец, хорошо сыграл роль благодетеля! Жаль только, что ты был неубедителен. Все твои слова и жесты были насквозь фальшивыми. Видно, ты забыл, что я был актером и могу легко распознать игру. Хотя ты играл настолько бездарно, что любой дебил догадался бы о твоей сплошной лжи.

— А ты еще меня смеешь называть лгуньей, — хмуро бросает Наталия. — У самого-то черт знает сколько секретов! И я не удивлюсь, если это еще не все, что нам известно. Черт, да у тебя нет никакого права судить лживых людей, когда ты и сам не до конца откровенен. Сейчас над твоей ненавистью ко лжи можно лишь громко смеяться, потому что ты не подаешь всем пример.

— А ты не лезь не свое дело, истеричка! — резко переведя на Наталию презрительный взгляд, полный ненависти и злости, громко и раздраженно бросает Эдвард. — Тебя здесь никто не спрашивал!

— Это еще кто здесь истеричка! — закатив глаза, вскрикивает Наталия. — Орешь так громко, что тебя, наверное, слышат не только служанки в доме, но и весь близлежащий район. Думают: « Кто это так громко орет в доме Терренса и Ракель? »! А это дружок МакКлайфа просто маленько тронулся умом и помешался на том, что никогда не будет ему принадлежать! Конечно, я знала, что деньги могут сделать человека хуже, но не думала, что они бы сделали из кого-то такую гнилую крысу, которая давится своим ядом и может сдохнуть от зависти и ненависти.

— Что-то ты опять слишком разговорилась. Неужели хочешь, чтобы я все-таки врезал тебе и повыдирал твои волосенки? Клянусь, Рочестер, я это сделаю , если ты сейчас же не заткнешься!

— Только попробуй! — одновременно произносят Терренс и Ракель.

— Да, а что от этого изменится? — с закатанными глазами хмыкает Наталия. — Ты всегда будешь для меня мерзким облезлым щенком. И я буду продолжать желать, чтобы все твои планы по завоеванию деньжат твоей семьи были обречены на провал, и чтобы ты остался в одних трусах на улице, став нежеланным гостем в доме своих родственников.

— Да… Сомневаюсь, что ты немного поумнеешь, если кто-то со всей силы влепит тебе пощечину. А то и вовсе растеряешь остатки мозгов, которые остались в твоей белобрысой башке.

— Что-то после моей пощечины ты не поумнел, а наоборот – отупел еще больше. И стал бешеным!

— Закрой свой рот, сучка!

— Слушай, Локхарт, а пока ты шлялся где-то в городе, тебя случайно не кусала какая-нибудь собака? Вдруг она была больна бешенством? Что если ты должен быть изолирован от общества, дабы всех не сделать такими же психами?

— Хотел бы я знать, кто заразил тебя нимфоманией. Или бешенство матки было у тебя с самого рождения? Твоя карьера профессиональной шлюхи началась в том возрасте, когда нормальные девочки еще в куклы играют?

— ЗАТКНИСЬ, МУДАК, А ИНАЧЕ ТЫ КРУПНО ПОЖАЛЕЕШЬ! — во всю мощь вскрикивает Наталия, резко вытерев слезы под глазами.

— Орешь – значит, понимаешь, что я прав.

— Желаю, чтобы с тобой случилось такое, из-за чего ты бы мечтал выстрелить себе в лоб! Поверь, никто не будет жалеть, если ты сдохнешь или в лучшем случае окажешься за решеткой и будешь гнить там до конца своих дней! Ибо предатели, которые хотят уничтожить невинных людей ради своих интересов, должны быть строго наказаны!

— Хватит пустых угроз, трусиха! Иди лучше хорошенько умой свою наглую рожу. А то со своей потекшей тушью ты похожа на уродку. Хотя проститутке положено всегда быть красивой, чтобы ловить в свои сети всяких идиотов, которые западут на твою красоту и захотят отыметь тебя.

Наталия, буквально покраснев от злости, с учащенным дыханием и раздутыми ноздрями подлетает к Эдварду и почти что дает ему пощечину. Однако тот успевает молниеносно перехватить ее руку и, больно взяв ее за волосы, грубо толкает к дивану, на который она заваливается с громким криком. После чего озверевший мужчина, обнажающий свой презрительный оскал, со всей силы сдавливает девушке горло обеими руками. Она продолжает кричать, пытается вырваться из его крепкой хватки и наносит ему больные удары по рукам и ногам. От страха ее сердце начинает биться гораздо чаще, а широко распахнутые, полные ужаса глаза неотрывно смотрят на того, кого еще недавно всем сердцем любила.

Когда Эдвард набрасывается на Наталию, Ракель и Терренс подбегают к ним, чтобы увести девушку подальше от этого человека. Как только МакКлайф с большим трудом заставляет разъяренного Локхарта отпустить девушку и силой уводит подальше, Ракель мгновенно оказывается рядом с плачущей подругой, подсаживается к ней на диван, крепко прижимает ее к себе и мягко гладит по голове. Блондинка же утыкается носом в плечо невесты Терренса и начинает истерично рыдать и крепко обнимать ее, начав сильно трястись и позволив всем эмоциям выйти наружу.

Сам Эдвард, будучи все менее способным соображать и контролировать свои слова и поступки, с громкими рыками пытается вырваться из хватки Терренса. Однако его приятель всеми силами не дает ему сделать это и насильно пытается увести как можно дальше. От безысходности Локхарт нападает на своего приятеля с кулаками и пытается ударить его по лицу, хотя тот оказывает ярое сопротивление. Их рукопашная борьба длится несколько секунд до того, как Эдвард снова хочет что-нибудь сделать с Наталией, горько плачущей у Ракель на плече. Впрочем, Терренс мгновенно пресекает эту попытку, резко оттолкнув его от девушек, заведя его руки за спину и крепко удерживая их, пока Локхарт безуспешно пытается вырваться из его хватки.

— Убери от меня свои чертовы руки! — во весь голос вскрикивает Эдвард.

— Я не позволю тебе наброситься на нее! — громко восклицает Терренс. — Оставь девушку в покое, черт возьми! ХВАТИТ ПОРТИТЬ ЕЙ ЖИЗНЬ И ЕЩЕ БОЛЬШЕ УСУГУБЛЯТЬ ЕЕ СОСТОЯНИЕ!