— Сережа, здесь долг Константина Николаевича тебе. Я не могла не принять, хотя, наверное, все понимаю.

— Верно, ничего он мне не должен, — кивнул муж. Смотрел на меня… и не знаю о чем думал.

Я помотала головой. Сама не знала, что чувствую и думаю тоже. Попыталась сформулировать:

— Сереж… ты спрашивал тогда — почему слезы? Мне так хорошо было тогда: ты после ванны, поел, отдыхаешь и смеешься, дети на руках, костер такой… и Марс такой… все прекрасно, момент абсолютного счастья, и — слезы вдруг? — глотала я их опять, — в такие минуты, а их много с тобой, я думаю… иногда — а счастлив ли сейчас он? Виноватой себя чувствую — необъяснимо. За то, что смогла быть счастлива без него. И как бы я хотела… хотела бы узнать, как о Фредерике — что все у него прекрасно, что… ты понимаешь меня? И еще одно… ты обязательно справишься со всем этим, даже не сомневаюсь, но я подумала сегодня — если он уже знает о случившейся несправедливости…

— Сложно тебе, — шептал он и целовал опять мои пальцы.

— Любить тебя легко, но мне больно за тебя — что теряешь время, оно уходит. Этот Зельницкий… он намеренно ставит тебя на один уровень с нижними чинами, кропотливо это дело отслеживая. Когда все это закончится, не прощай ему. Формально он прав, а вот по-человечески…

— Формально прав. И мы обязательно справимся — здесь права уже ты.

Я жалась к нему и плакала. На столе лежали деньги и лучше бы их не было.

— Я тоже люблю его… говорил уже об этом — не переживай так. Все будет хорошо… и у него тоже, не переживай…

— Сережа, — смеялась я сквозь слезы — ты неверно все понимаешь. Да и я не так давно поняла, с опытом — любовь бывает настолько разной! Настолько, что, не умирая совсем, не исключает следующее, не менее сильное чувство. Там я с головой окунулась… безо всякой уверенности в общем будущем — его просто не могло быть. И та любовь была прекрасной, но и горькой тоже. С тобой же я получаю так много! Надеюсь, что и даю… с тобой я дома, и дом этот там, где ты. Не сравнивай — ты совсем другой и замечательный, ты — весь мой! А я только твоя.

Когда его вдруг повысили в звании, мы с пониманием улыбнулись друг другу — Костя.

А следующий месяц принес очередное звание, которое звучало очень забавно — из унтер-офицерского звания «боцман» Сергей перешел в следующую категорию — боцманмат. Ну… пускай и боцманмат — Бог с ним! Главное, наметилась тенденция и я решилась отослать свое письмо в Санкт-Петербург. Теперь можно, теперь Костя не даст в обиду.

Император же…

Близился 1850 год, времени оставалось в обрез. Следовало наладить диалог, и именно так — в переписке и почти на равных. Ну не мог он не заинтересоваться моими «предсказаниями» — ни один человек не смог бы остаться к такому равнодушным. И даже если делает вид, что снисходит… да и Бог с тобой, золотая рыбка! Только желания исполняй.

Казалось бы, мне пора уже было перестать удивляться, но на излете лета произошло одно немного странное событие — ни много ни мало, но записку с просьбой о визите написал господин Брюллов. Тот самый Карл Павлович. Из-за проблем со здоровьем он уезжал лечиться на теплые моря, что было не самым лучшим решением, на мой взгляд — не стоило так резко менять климат с больным сердцем. Выглядел мужчина при этом действительно неважно, а причиной визита было якобы желание написать портреты наших детей.

— У меня уже есть несколько карандашных набросков, — показал он рисунки с лицами чужих малышей, — но мне советовали в натурщицы вашу дочь, — вперился он взглядом в Настино личико.

— Отчего же, я совсем не против, — потерялась я в связи с таким знакомством, — прошу вас на террасу.

— Я пишу быстро, не волнуйтесь — надолго не займу… полный портрет Львова Александра Николаевича в красках был написан мною за три часа. Карандашный набросок займет и вовсе минуты.

Так и получилось. О сроках готовности речи не шло, раз стоял вопрос здоровья. Одежду также художник обещал сочинить сам. И портрет Настеньки собирался писать сам.

— Ваш сын будет хорош в костюме английского матроса, но его я поручу, скорее всего, ученику…

Мы распрощались. Он спешил и выпил только прохладного чая, а я так и не поняла толком — кто советовал нас, когда? Допрос показался неуместным. Еще ждала бы портреты… но рассчитывала на это дело не особо.

С новым званием свободного времени у мужа стало не то чтобы сильно больше, и даже не в том дело, что теперь физически он не так выматывался. Здесь другое, наверное, что-то из подсознательного — возвращалась вера в лучшее, появилась уверенность в будущем? Без понятия. Но вылилось все это в огромный душевный подъем, странным образом реализованный им через секс — пусть и с опозданием, но для нас наступил настоящий медовый месяц. Теперь близости было много. Экспертом в этом деле я не была, но каждой ночи ждала, как откровения — у мужа не существовало стиля или вернее сказать — особенности поведения в постели. Бывало по-разному, но… хороший получался кирпичик в здание семейного союза.

Тогда же как-то утром я написала первые свои стихи. Почему о зиме — неясно, но похоже было на вальс:

Песня острого зимнего ветра, хрустящего синего льда,

Скрип пушистого снега, ползущей поземки слюда.

Гулко лопнет, не вынеся стужи, деревьев кора

И затянет морозным узором все окна с утра.

Бывали у нас и непонимания, размолвки. Я уверенно топила за равноправие в семье. В основном, чтобы взять на себя хотя бы домашние сложности. И, наверное, слегка передавливала в этом, а ему трудно было спорить со мной, сложно отказать даже в мелочи. Называл меня «мой адмирал» и целовал пальцы. Держался, выглядел уверенным и сильным… Боялся увидеть жалость в моих глазах или действительно принял ситуацию? Жалость будто бы оскорбительна для мужчин, а для женщин естественна — как дышать. Почти святое чувство, но разве им понять?

Еще будучи боцманом, Сергей как-то принес деньги, выложил их на стол и сказал, что завтра к нам будет гость — французский купец, с которым он знаком давно, через Костю. Очень интересный будто бы человек.

— Пошли купить красного вина и самого лучшего… пускай из Массандровских подвалов. И обязательно шашлык, Таис, тот — нежнейший. Что-то еще надо, но я не знаю… виноград, сыры? Раньше встречались лишь в ресторациях.

Я смотрела на монеты… жалование не слишком увеличилось и не предполагало такой суммы. Занял, скорее всего. И где-то я его понимала — первый «прием» в нашей семье, представление ее человеку, важному для него. Хотел, чтобы все было на высоте — я понимала, но…

— Что ты? Что такое, Таис?! — испуганно дернулся он ко мне — утирать слезы.

— Я, Сережа… по легенде я чуть беднее Рокфеллера — заявила об этом на балу, а ты в долг берешь. Сережа…

— Это мой гость, Таис, ты его не знаешь. Кроме того, что хлопоты…

— Наш гость, Сережа! Француз? Передам с ним письмо Фредерику. Наш это гость.

Я взяла с него слово не делать так больше. Деньги у нас были, и не Костины. Те мы отложили на случай непредвиденных обстоятельств. Но были еще и мои, и их было много. Многим здесь такие и не снились.

А владельцем Массандровских подвалов был граф Воронцов.

Настоящий расцвет крымского виноделия и начался-то с его приездом в Алупку, где до недавних пор велось строительство летней резиденции — диабазового дворца. А виноград рос в Крыму и при татарах, но не совсем тот. Воронцов закупил за границей саженцы элитных сортов и разбил огромные плантации на южном берегу. Больше того — недорого продавал их всем желающим заняться виноделием.

Дворец же… о, это отдельная история! В той жизни чудеса архитектуры были едва ли не в приоритете моих интересов, а значит, я знала об уникальном сооружении все, что только можно.

Диабаз — магматическая горная порода вулканического происхождения, близкая к базальту, и это необыкновенно прочный материал. Твёрдость по шкале Мооса составляет 6–7 единиц, что делает его даже более прочным, чем гранит и мрамор, прочнее, чем сталь. Диабазом, к примеру, выложена Красная площадь в Москве. Там это подходящий материал, а вот строить замки гораздо проще из гранита. Настолько проще, что из диабаза во всем мире построен лишь один — Воронцовский.