Отпевание лейтенанта Ахтырцева прошло достойно и тихо.

Впрочем, уже капитан-лейтенанта — перевод с сухопутной службы на флот, новое назначение и звание было проведено приказом и состоялось на днях, вот только уведомление об этом запоздало. Ахтырцев не успел узнать.

Отпевания в Тихвинском Успенском монастыре всегда проводились в церкви Покрова Пресвятой Богородицы. Длилось оно около двух часов и Константин провел это время будто во сне. Гроб приоткрыли лишь единожды, чтобы провести чин предания земле — не прекращая молитвенный речитатив, священник посыпал ею тело умершего. Константин положил в гроб золотые капитан-лейтенантские эполеты, которые обещал другу. Под умилительные прощальные стихири прислонился лбом к гробу и шепотом просил прощения.

Хоронили на монастырском погосте под легким, почти невесомым дождичком, слегка унявшим жару. На этом обряд и завершился, разве чтение псалмов должно было еще продолжаться положенное время.

Константин чувствовал себя странно — будто его разделили надвое. Ни одной доброй мысли, ни просвета впереди, только глухая стена отчаянья между ним и остальным миром. И, пожалуй, было бы еще тяжелее, если бы не все тот же капитан 1 ранга Баташев, навязанный ему Орловым. Неприязнь к нему ощущалась чем-то естественным, пускай и несправедливым — ничего плохого лично ему этот человек не сделал, даже наоборот. Но почему-то не нравилось в нем все — небрежный лоск, усики эти… будто срисованные с портретов французских королей, молчаливая услужливость, цепкий внимательный взгляд — шпионский.

После того, как яма была завалена землей, настоятель пригласил мужчин поужинать в монастырской трапезной, а затем и заночевать в обители.

Почему нет? Усталость чувствовалась. Но прежде Великий князь посетил еще одно место.

За алтарем Успенского собора на самом почетном месте храма лежала надгробная плита с крохотным оконцем в ней, сквозь которое можно было увидеть разве песок. Плоским рельефом на камне плиты изображена была Адамова голова на костях, сложенных крестообразно. По черепу выбита надпись «Иоанн».

— Кто именно здесь захоронен? Простите мою безграмотность, — тихо поинтересовался Баташев у сопровождавшего их монаха.

— Мощи новообретенного святого отшельника. В 99 году прошлого века строили каменную стену вокруг обители, тогда и наткнулись на пещерку. Был он найдён умёршим коленопреклоненно и пред святыми иконами лицом к востоку, — мелко крестился на надгробие монах.

Великий князь и себе широко перекрестился, закончив молиться.

— Подробностей об этом захоронении не знаете, Константин Николаевич? — тихо поинтересовался Баташев, когда мужчины уже вышли из храма.

— Церковь утверждает, что отшельник «новообретенный», вы же сами слышали.

— То есть найден случайно на территории монастыря? Простите, но каким это может быть образом? При всей своей святости… в своей пещерке он должен был чем-то жить.

— Да вот… как-то так, по-видимому, — усмехнулся Константин, — ведите, отец Гавриил. Где наше место для ночлега?

Позавтракав рано утром в монастырской трапезной, отправились обратно в Санкт-Петербург. Почти все двести верст молчали. Константин напряженно думал, сопоставляя последние события со словами Ломновского. Баташев молчал вынужденно, уснув где-то на середине пути.

По прибытию в Петербург Константин уже знал, что будет делать, как и когда. На помощь отца надежды не было. Не потому, что он плох или трусоват, просто возраст уже не тот. Не вытянул бы еще и это... свалившееся на него ко всему прочему. Всю ответственность Костя собирался взять на себя.

Решил рискнуть, потому что иного способа решить это дело просто не видел.

Прощаясь, Баташев чуть замялся…

— Относительно отшельника… это строжайшая тайна и интересоваться ею не рекомендуется?

— Вам стоило поинтересоваться слухами у паломников, в монастыре. Не тайна… просто умолчание. Отец возил нас молиться к нему еще в детстве и позже также, — отрицательно качнул головой Великий князь, — какая уж тайна, если пятнадцатилетним я сам до всего додумался? И вы смогли бы, закуси удила этой «тайны», как закусил в свое время я… А пришел я в своих размышлениях вот к чему — скорее всего, Иоанн Антонович в момент попытки Мировича освободить его был тяжело ранен, но еще не убит и потом очнулся. У тюремщиков, очевидно, не хватило бессовестности добивать его и возникла необходимость спрятать в надежное место человека, уже объявленного мертвым. Перевезли его в Тихвин, вероятнее всего, по воде… дело ведь было в июле? Здесь его скрыли в подземной тюрьме под башней… Со времен царя Петра многие монастыри стали и местом заточения в том числе. В Тихвинском также устроены тюремные подземные камеры. Так как узник отличался аскетическою настроенностью, то ему были даны предметы подвижничества, найденные потом рядом с ним — библия, одежда, складни, четки, вериги — все, как в Шлиссельбурге. Узник молился в своем затворе, получая пищу через люк или окошечко. Прожил так лет десять еще и умер… может в начале или первой половине 70-х годов прошлого века. По кончине был замурован в той же яме, так как хоронить его было нельзя... Шлиссельбургский комендант, кстати — Бередников родом из Тихвина. Мало того — в молодости был там монастырским послушником. Очевидно, он и повлиял на выбор Тихвина для погребения живого покойника. Вот так Иоанн Антонович и «поработал Богу в безмолвном уединении», став «новообретенным» святым. Это все не так и сложно сопоставить, не так ли?

— Соглашусь… пожалуй, — согласился Баташев, глядя потрясенно: — Как это жестоко!

— Нет — бесчеловечно... — смотрел Константин в сумеречное небо, — а против жестокости я ничего не имею, если приложена она к заслужившему подобное отношение. Сегодня уже поздно, но завтра к полудню попросите графа Орлова быть у себя — я буду к нему на службу.

Еще через день Великий князь ожидал приглашенных им людей в приемной Зимнего дворца перед отцовским кабинетом. Среди прочих приглашенных числился и император.

Настроение Константина сложно было определить одним словом. Крайняя сосредоточенность, решительность, непреклонность, готовность к любому исходу? И даже будто некая обреченность присутствовала, потому что прямых доказательств у него не было, зато уверенности в своей правоте — более чем.

Время встречи было им рассчитано. Последним подошел отец, задержавшись на пороге и напряженно обозрев собравшихся здесь Александра фон Штиглица, его двоюродного брата Николая, графа Орлова и Юлию Михайловну Грейг — красивую представительную даму в возрасте сорока шести лет в траурных одеждах. Все присутствующие молча приветствовали Николая Павловича. Мужчины четким кивком, женщина книксеном.

Пристально взглянув на сына и не найдя в его лице никаких объяснений происходящему, император открыл кабинет своим ключом и пригласил всех войти.

Константину было трудно. Молчать до поры, держать лицо перед всеми остальными и отцом также, не потерять настрой. Может поэтому и такое состояние… будто некой отрешенности — нельзя было сейчас эмоций. Потому и мысли частично были о постороннем.

Гардероб отца был весь заполнен генеральскими мундирами всех родов войск его собственной армии, а также и иностранными. Костя не понимал такой почти болезненной страсти к форме и ее аксессуарам — бывали дни, когда отец переодевался и по шести раз. Более всего шел ему лейб-казачий мундир, и сейчас он был в нем.

Николай Павлович прошел за свой стол и сел. По въевшейся уже привычке проверил порядок на нем и поднял усталый взгляд на сына, ничего хорошего похоже уже не ожидая.

Все остальные также расселись кто куда. Юлии Михайловне досталось кресло. На фоне алой кресельной обивки черный шелк ее платья смотрелся почти трагично.

— Прошу еще минуту…

В кабинет внесли маленький круглый столик из приемной и установили его в центре кабинета. Константин отпустил прислугу, и когда дверь за лакеем тихо притворилась, на столе осталась стоять кофейная чашечка, исходящая аппетитным запахом кофе.