Из России ответов пока не было, но мне написал Базаров.

Только получив мое письмо, Ольга сразу отбыла в Санкт-Петербург вместе с Анной Окуловой — будто бы погостить. Может просто совпало с ее планами, но хотелось верить, что не только. В прошлой жизни первый раз она вырвалась в Россию только на похороны отца… кажется. Я уже точно не помнила. Отец Иоанн убыл вместе с ними, как духовник и ничего конкретно мне не обещал, но уже сам факт… так же? На него я надеялась больше всех, только с ним и была максимально открыта и откровенна в своем письме.

В начале июля исполнился год с тех пор, как я начала новую жизнь в теле Таисии Шонуровой.

Димке как раз исполнилось три месяца, и он уже уверенно держал головку, лежа на животике и опираясь на локотки. Уже умел концентрировать внимание на отдельном предмете или чьем-то лице, рассматривая их. Тянулся к погремушке, тащил ее в рот. Трогательно гулил, пуская бульбы — нараспев произносил гласные звуки и сам с интересом к ним прислушивался. Он обожал мой голос, особенно когда я пела для него — замирал и таращился в никуда, будто весь превращаясь в слух. Встречал меня каждый раз с улыбкой, тянул ручки, стучал ножками…

Наблюдать сюрпризы от него почти каждый день было подобно чуду или природному таинству. Я смотрела его, как увлекательное кино, боясь пропустить что-то новенькое и особо важное — жест, звук, новое умение.

Новости о продвижении холеры в России доходили в Вюртемберг с большим опозданием. Я только знала, что ею уже охвачено пять губерний... шесть... восемь. Насколько это отвечало по времени тем, настоящим данным, судить не могла — толком и здешней-то обстановкой не владела, не то, что… Крым, Керчь? Неизвестно. Я старалась не думать об этом, не вникать, и уж тем более не представлять себе разных страхов.

И у меня получалось.

Может потому, что не медик? И не знала, что именно положено представлять в таких случаях. Знала бы — сошла с ума, наверное. Или не сошла. Психика похоже опять подняла ментальную завесу, не пуская в себя чужие беды. Но сейчас этому хоть оправдание было — все во мне сосредоточилось на ребенке, признав его крохотным центром своей вселенной. От остального я внутренне отгородилась, раз уж влиять неспособна и постаралась максимально занять себя, отвлекаясь.

К этому времени с Димкой в слинге я обошла все окрестности. Побывала и в месте излива водопада, и на развалинах крепости, принадлежавшей когда-то герцогам Урах.

Оставив сына на Дашу, разок полежала в воде купальни, оказавшейся горячеватой для меня. Ванны полагалось принимать в рубашке. Привыкнув со временем к температуре и млея в проточной воде, я вспоминала Отто и мой спич на королевском обеде о блестящих возможностях для королевства при условии развития курортов. А потом этот его прогноз — на тему скорого экономического кризиса. Какой уж тут…

Даша парила свои косточки в минеральных водах регулярно — пару раз в неделю.

Я даже побродила по краешку Шварцвальда, лично удостоверившись в том, что о нем говорили. Действительно — солнце почти не проникало к подножию деревьев. Камни, часто разбросанные по лесному склону, полностью покрывал яркий зеленый мох, земля сочилась влагой. Папоротники росли так пышно, что скрыли меня до пояса. Грибов я не нашла, далеко в лес заходить не рискнула — слишком отвечало его настроение сказочному, а в начальном варианте «Красной шапочки» был не просто серый волк, а волк-оборотень. И кто его знает, насколько вымыслом было существование этого вида? Слишком часто его вспоминали здесь, почему-то не хотели забывать даже в мое время.

Вскоре после отъезда Отто пришла весточка от мужа — короткое письмо о том, что он благополучен — служит, здоров, в Штутгарте появится скорее всего только к началу осени. Я быстренько написала ответ, выложив свои новости и попросив его быть максимально осторожным — во всех отношениях.

Кроме письма, он прислал в подарок две книги: том сочинений Фридриха Великого с историческими записками и комедию Генриха фон Клейста «Разбитый кувшин» — вещь далеко не новую, но ярко характеризующую это время. Время мистических погружений, восторженного романтизма, либеральных надежд… оно пока еще не сменилось временем политических и социальных потрясений. Европа доживала последние безмятежные месяцы перед внезапным ошеломлением и дестабилизацией 48 года — вспышкой холеры, промышленным кризисом (я верила Отто) и революциями.

И об этом тоже я старалась не задумываться слишком глубоко. А иначе становилось не просто жаль неомраченности и почти идилличности стремительно уходящего времени... это бы ладно! Хуже другое — мой отпуск подходил к концу, на дворе стоял август, а я не представляла себе, что делать дальше.

Россию будет трепать еще не один год и сюда тоже дойдет — раскатывать губу на то, что получится тихо отсидеться в Штутгарте, не стоило.

Разумных мыслей было ноль — тот случай, когда чувствуешь себя слабой и неуверенной. Разобранное состояние. И оно все усугублялось по мере того, как приближалось время принятия решений. Я назначила его на сентябрь и мне нельзя было расклеиваться и сомневаться в себе. А уж мечтать, что кто-то придет и возьмет на себя труд принять решение за меня — глупо по определению.

От Пскова можно было пойти водным путем, дав телу отдых от дорожной тряски, либо по Гдовскому пути, который гораздо быстрее вывел бы к Петергофу, но были у Константина соображения…

В Санкт-Петербург въехали ближе к вечеру и со стороны Московского тракта. Костя не отрывался от окна, встречая взглядом знакомые здания и пейзажи. Сам не ожидал, что так соскучился. Ахтырцев делал то же самое — видел столицу впервые. Экипаж довольно долго ехал по городу, остановившись наконец перед водной преградой.

Через неширокую реку был переброшен мост, за ним высилось величественное здание замка и пышные кроны сквера за ним, внизу неспешно несла соринки и листья вода.

— Михайловский замок — место, где император Павел I родился и умер. Он же Инженерный, так как ныне в нем размещено Главное инженерное училище, — кратко объяснил Константин, — здесь мы отдохнем и переоденемся в мундиры, а еще… что и есть главной причиной тому, почему мы здесь — будем долго и с пользой, надеюсь, беседовать.

Мужчины подождали пока кучер снимет с кареты багаж и пристроит лошадиные поводья и только потом вместе с ним тронулись в сторону замка. Чуть постоять требовалось еще и потому, что первые мгновенья штормило, как после дня в море. Ахтырцева даже слегка повело в сторону, и он резко остановился, прикрыв веки и пережидая — ощущение, впрочем, не новое, уже не единожды испытанное им при длительных переездах.

— Вы готовы? Прошу за мной, — прошел Константин ко входу и приказал караульному: — Пригласите дежурного офицера.

У офицера, взявшего под козырек, поинтересовался: — А что — начальник училища еще на месте?

— Так точно, Ваше высочество! — гаркнул тот.

— Повезло. Так известите его о нашем прибытии. Не сопровождайте, дорогу знаю, — не останавливаясь, шел Константин по длинному коридору.

К вечеру занятия будущих военных инженеров уже закончились и здесь почти никого не было. Двое мужчин в гражданской одежде не привлекали внимания. Обгоняя их, мимо промчался вестовой.

— Генерал-майор Ломновский Петр Карлович вот уже третий год как возглавляет русскую инженерную школу. Весьма суров говорят и даже лют к пренебрегающим учебой. У него учатся даже самые беспечные и нерадивые… но мы здесь не по инженерному поводу. Ко всему прочему, этот человек чрезвычайно наблюдателен и почти не ошибается в людях. Всегда в курсе событий, а порой и их причин. Он просто кладезь информации, нужно только ввести его в правильное состояние… ничего дурного не подумайте, Виктор Арсеньевич — это состояние доверия, а ко мне он, надеюсь, его испытывает и уже давно. Зимний дворец летом чистят, так что я всегда останавливался в Инженерном замке — удобно и весьма полезно… да сами сейчас увидите, — сдержанно доводил своему адъютанту обстановку Великий князь.