— Вы так расстроены потому, что боитесь голода? — потрясенно уставился на меня муж.

— Ну что вы, Фредерик? — виновато улыбнулась я, — простите, если прозвучало так, будто я не уверена в вас... не нам с вами его бояться! Для таких, как мы, всегда найдется кусочек хлебушка. Всей душой любя и уважая свою мать, я совершенно уверена, что затирухой и сусликами она не питалась. Хотя и делала для своих крестьян все возможное, даже полностью спустила карповый пруд, разрешив выбрать рыбу — тогда был плохой год. Государь организовал поставки зерна с юга — Россия огромна, неурожай коснулся не всей ее территории. Но везли его телегами, а это не тот масштаб и полностью закрыть потребности голодающих... — на ходу подобрала я аналог понятия "регион", — местностей... не имея железной дороги — нереально. Это правда жизни. И нет, я не думаю, что голод здесь примет угрожающие размеры, король вовремя принял меры.

— Во многом благодаря вам, — кивнул мужчина.

— Мне он не поверил, да и странно бы... Просто сопоставил потом, сравнил, учел разные мнения и сделал правильные выводы. Наш с вами король не самый плохой правитель, скорее наоборот. Но давайте немного помолчим… может, я даже усну — последнее время вообще много сплю. Разбудите, когда станем подъезжать к Тюбингену, — склонила я голову на подушечку, пристроенную на плече, и прикрыла глаза.

Но уснуть не получилось, слишком много мыслей теснилось в голове. Например — мы ехали смотреть микроскоп…

Удивительное время на самом деле — середина XIX века. И удивительно оно просто-таки разительными контрастами. На фоне остаточных проявлений прошлых веков… ну такое — кареты, сабли, парусники и все мелкие прибабахи, присущие аристократии — исторические наряды, прически и прочее. А вот что действительно важно — крепостничество. И на фоне этого настоящая аграрная революция в Европе, где традиционное крестьянство постепенно замещается фермерством. Кроме того, еще каких-то двадцать лет и состояние промышленности перейдет в новую стадию и грянет промышленная революция: массовое производство паровых машин, развитие железнодорожной отрасли, перестройка металлургии…

Я резко открыла глаза.

Мысль, и так мимолетную, ускользающую, совсем сбил каким-то незначительным вопросом Фредерик и, как я ни мучилась потом, что-то важное… что-то мучительно необходимое непонятно для чего, так и не оформилось в моей голове. Ну, ладно… «промышленная революция» кодовые слова. Подумаю в этом направлении позже.

Тюбинген нисколько не потерял с приходом сырой и слякотной зимы — спешили по своим делам студенты, блестела омытая дождями брусчатка улиц и площадей, стройно теснились парадные здания у Ратуши, струилась полноводная по причине обильных дождей Неккар и врывались в нее своими струями горные Аммер и Штайнлах. Ну и конечно же — плакучие ивы Тюбингена! Только сейчас не пышные плети, осеребренные листвой, а поникшее над стремительно несущейся водой прозрачное кружево тонких ветвей.

— Тюбинген краше Штутгарта, — уверенно заключила я.

— Сейчас… да, пожалуй, — согласился муж, помогая мне сойти по каретной лесенке.

Профессор Вундерлих принарядился к нашему приезду. Сейчас его природные данные были грамотно подчеркнуты одеждой и зрелая мужская красота бросалась в глаза сразу. Раскланявшись и обменявшись вежливостями, мы с Фредериком замолчали, глядя на него с ожиданием. Я не удержалась первой, отметив загадочно-довольное выражение мужского лица:

— Тайны, сюрпризы… скорее ведите нас, профессор — сил нет терпеть. Где оно — очередное чудо Цейса? Единственный такой экземпляр, насколько я понимаю? Ведь его приборы не повторяются, только совершенствуясь в каждом следующем? Ваш так же уникален?

— Удивляюсь вам, frau Hohenlohe-Ingelfingen, — посерьезнел профессор, — и уже настраиваюсь на предметный разговор. Прошу вас, господа…

Я могла бы объяснить, что ничего удивительного в моих словах нет — если приобретением так гордятся и даже хвастают, значит оно исключительная редкость. Получается, на это время масовое производство микроскопов Цейсом еще не налажено. А совершая ручную сборку очередного экземпляра, изобретатель обязательно будет стремиться улучшить его. Обычная логика.

О, у меня было еще столько всего для него — действительно удивительного. Я намеревалась единым днем продвинуть клеточную теорию на десятки лет вперед, да простит меня в будущем Рудольф Вирхов. «Всякая клетка происходит от другой клетки» — необходимое понимание в микробиологии, а значит и медицине. У Цейса отличная оптика! Многие научные открытия, сделанные немцами, свершились именно благодаря ей. И насколько она хороша на этом момент, мне хотелось определить как можно скорее. Я даже луковицу с собой привезла, чтобы воспользоваться луковичной пленкой — помнились уроки биологии в школе. Оттуда же знания о теории Вирхова. Я отлично училась!

Оптический аппарат, установленный на столе в кабинете профессора, заставил коротко выдохнуть, настолько ярко он контрастировал с настоящей действительностью — нашими одеждами и окружающей обстановкой. Всем своим видом подтверждая то, что пришло мне в голову по дороге сюда — почти космический аппарат же, гадство!

Приспособление держало оптическое стекло в нужном положении по отношению к рабочей поверхности. Металл трубки празднично сверкал начищенной латунью, как полированная гильза, чесслово…

Мля-а-а… задохнулась я осознанием. Твою ж мать! Ноги ослабели и, обхватив рукой живот, я зашарила второй, сразу же найдя опору во Фредерике.

Суета и озабоченные мужские возгласы проходили мимо мозга — откинувшись в профессорском кресле и прикрыв глаза, я с ужасом вспоминала свои заумные речи о пулях, встроенных в пулеметную ленту. Дура — патроны же! Латунные гильзы со всей подобающей патрону начинкой.

Господи-господи… вот не лезь, не берись за то, в чем не смыслишь — прояснялось у меня в голове. Эйфория от владения знаниями и уверенность в себе меркли. Здесь и сейчас я давала себе строгий зарок сто раз подумать перед тем, как ляпнуть очередную глупость.

Отдышавшись, я бледно улыбнулась и успокоила мужчин. Дальше для нас с Фредериком провели экскурсию и какое-то время было посвящено микроскопам. Современному и прежним — производства Шевалье и Мани, состоящим на балансе университета до этого времени.

Старинные микроскопы создавались по всем правилам декоративного искусства — их внешнему виду отводилось столько же внимания, сколько созданию самой оптической части. Слоновая кость, ценное дерево и бронза, футляры, отделанные тисненой золотом кожей… Еще и бронзовые украшения деталей создавались известными скульпторами. Замечательно красиво и неразумно дорого. Цейс был уже лаконичнее.

Наконец дело дошло до самого процесса, и мы получили возможность сравнить разрешение в пятьсот и тысячу, а то и более единиц, подставляя под окуляры одно и то же стеклышко с луковичной пленкой. Схема исследований по сравнению с моим временем практически не изменилась — только на предметное стекло капнули просто воды, а не слабый водный раствор иода, туда же при помощи пинцета поместили кусочек луковой пленки, разровняв ее иглой и прикрыв покровным стеклом.

В перерыве между экскурсией и по ощущению — школьной лабораторной работой, мы пили чай со сладостями. Стол для скромного чаепития был накрыт в профессорском кабинете. И с угощением, и в настройке приборов помогал студент — худой невысокий парень с выражением крайней сосредоточенности на миловидном веснушчатом лице. Профессор называл его Гербертом. В наших разговорах молодой человек не участвовал, но слушал очень внимательно. Может был родственником профессора или просто лицом доверенным.

Уезжать не хотелось и больше того… не казалось возможным. Столько всего всплывало в этом разговоре, такие открывались горизонты!

Но теперь я не представляла свою точку зрения так категорично, как ту же идею пулемета. Сейчас я осторожно и мягко подводила мужчин к нужным выводам, показывая свою озабоченность и задавая вопросы. Выводила их на дискуссию и обсуждение мужским составом, наслаждаясь заодно тем, как они это делают — споря сдержанно и интеллигентно; уверенно, но с уважением к оппоненту отстаивая свою точку зрения. Лишь слегка регулируя направленность их разговора, я больше помалкивала — пускай сами… В то, к чему пришел своим умом, всегда верится легче.