Потихоньку он проваливался в сон, где скрипели садовые качели и звучал женский смех. Мышцы рук и ног ощутимо напрягались во сне, раскачивая их двоих. Взлетев до небес, они с хохотом падали вниз и взлетали опять…

— Кост и, — растерянно протянула Ольга, увидев его: — Ты здоров?

— Оли́… — усмехнулся брат, — а ты помнишь, откуда взялись эти прозвища? Кости́, Оли́, Никса, Мэри, Адини… Низи?

— У нас родовые имена… слишком часто повторяющиеся? Хотелось свободы от них, хотелось нового! — подхватила сестра.

— Ты счастлива сейчас, свободна… Оленька? — ласково провел брат рукой по гладко убранным волосам и нежной щеке, отмечая, как меняется выражение лица Ольги на решительное, почти непримиримое.

— Не отвечай. С тобой сделали то же самое. Я помню, как светилась ты подле Саши… прости, если делаю больно. А что мне делать, скажи? Ты самая разумная из нас, тебе я поверю.

— Тогда уйди сейчас и не приходи сегодня, Костя. Не хочу, чтобы и тебе было больно. Потерпи этот день, дальше станет легче.

— Всего день? — задумался мужчина.

Не помнил, что делал весь этот день. Пытался читать, терзал виолончель, скакал опять — вдоль дороги, ведущей на Петербург. Мимо прекрасных особняков, утопающих в садах и дворцов. Построенных в соответствии с «каменною изрядно архитектурой» — как и велел великий Петр.

Дорога тянулась вдоль моря ️и не уступала по красоте дороге от Парижа к королевской резиденции в Версале.

Но Костя мало что видел помимо стелющейся под копыта грунтовой дороги и вороной гривы. Возвращался медленным аллюром, понимая, что Ольга права — нельзя ему сейчас туда. Ради Таис нельзя.

И не сдержался, не устоял… сорвался одеваться, с ужасом понимая, что вечер мог быть уже окончен, что не успеет.

Но он успел. Встал в дверях залы и среди немногих присутствующих — человек двадцати всего, сразу выхватил взглядом белоснежное платье и всю ее — совершенно удивительную в новом образе. Образе невесты.

Решительно шагнул внутрь, извинившись за опоздание перед хозяйкой вечера. Ольга смотрела встревоженно, но Костя улыбнулся ей и подошел поздравить Фредерика Августа и Таис. Первому крепко пожал руку, прямо взглянув в глаза. Таис же…

— Не было времени найти достойный подарок, Таисия Алексеевна, однако же…

— Ничего страшного, я и не ждала… — пробормотала та, глядя опасливо и настороженно.

— И напрасно… вот — держите на память, — отстегнул он от пояса военно-морской кортик.

— Константин Николаевич… самое дорогое? Символ офицерской чести и верности долгу? — среди полной тишины позволил себе высказаться муж Марии.

— Самое дорогое для офицера сама честь, Максимилиан, тебе ли не знать, — улыбнулся ему Константин, — продолжайте, господа. Вероятно, я чему-то помешал?

— Пожалуй, уже и ничему — nehrr prinz und prinzessin, в честь которых прием, покидают нас. Отъезжают уже ранним утром, — отстраненно заметил Карл.

Костя отчаянно улыбнулся, обернувшись к Ольге — что ж не сказала?

— Тогда и я откланяюсь, — поцеловав сестре руку, четким шагом направился он на выход — к отцу, к чертям, в задницу морскому царю!

Сили закончились, запал иссяк, воля противостоять испытанию — тоже. Все сразу теряло смысл с ее отъездом. Нужно было найти какую-нибудь нору, забиться в нее и переждать там. Слишком внезапно все для него оказалось, слишком… непереносимо.

Уже в дверях услышал и резко остановился:

— Разрешите мне… напоследок. На прощание, — раздался решительный девичий голос, — это будет романс. И пускай — акапельно. Посвящается героям двенадцатого года. Тем, кто сложил головы на поле битвы и тем, кому еще предстоит это в будущем, — глубоко вдохнула она и вступила чуть подрагивающим от волнения голосом:

— Вы, чьи широкие шинели напоминали паруса,

Чьи шпоры весело звенели и голоса… и голоса…

И чьи глаза, как бриллианты на сердце выжигали след

Очаровательные франты… очаровательные франты минувших лет…

На залу упала тишина. Она и только голос — голос Таис, который окреп и стал увереннее:

— Одним ожесточеньем воли вы брали сердце и скалу.

Царя на каждом бранном поле и на балу… и на балу… — упрямо мотнув головой, продолжала она.

В ее исполнении музыкальный слух Константина не находил единого дыхания и непрерывности течения музыкальной мысли. Но короткие, интонационно выразительные мелодические обороты как будто «парили» в воздушной атмосфере громко звучащих пауз.

Что, впрочем, тоже сейчас казалось неважным — он жадно глотал смысл:

— Вам все вершины были малы и мягок самый черствый хлеб. О, молодые генералы… своих судеб.

Нечаянно… а как иначе? Прижав к груди офицерский кортик и прикрыв глаза, Таис пела для него:

— О, как — мне кажется — могли вы рукою, полною перстней

И кудри дев ласкать, и гривы… своих коней?..

В одной невероятной скачке вы прожили свой краткий век

И ваши кудри, ваши бачки… и ваши кудри, ваши бачки… засыпал снег… — совсем слилось с тишиной залы угасающее адажио ее голоса.

Константин тихо прикрыл за собой дверь. Прислонившись к ней спиной, постоял немного, с трудом справляясь с собой…

В кабинет к отцу вошел без стука.

— Теперь ты доволен?

— Нет, — поднялся тот навстречу, — я останусь доволен, если по осени ты посетишь Альтенбург.

— Я сделаю это, — чуть подумав, скрипнул зубами Константин: — Но и у меня есть условие — мне нужен Севастополь.

Отчаяние! И паника. Только это и толкнуло петь – он уходил, просто уходил…

Совершенно ровный, вежливый и спокойный. Может, уже разочарованный. Вчера то ли не показал этого, то ли еще не полностью осознал услышанное. А теперь - уже?..

И не обида… да с чего? Стыд свой я помнила - не за себя, ну и что? Стыдно, значит есть чего стыдиться. Вежливая отстраненность - еще по-божески, могло быть и презрение. Время сейчас другое.

Чего-то такого я сразу и ожидала, когда рубила правду-матку. Сейчас пережить его разочарование будет труднее и намного. Но все происходит логично, а значит правильно, я и раньше общих планов не строила и переживала сейчас не за себя.

Да у меня буквально взвыло внутри - всё в топку! Такое мгновенное и отчетливое понимание - всё, чего я так старалась и смогла добиться на этот момент, обнулялось буквально на глазах. Не вышло, не получилось…

В той войне, по оценкам историков, ушло сто пятьдесят три тысячи живых душ – наших мужчин, русских. Убитых и умерших от ран пятьдесят одна тысяча, остальные скончались от болезней - как и всегда в войну, в окопах свирепствовал тиф. После окончания Наполеоновских войн Крымская стала самым кровавым военным столкновением XIX столетия.

- Таис, разрешите? - мягко разогнул мои пальцы, прикипевшие к кортику, Фредерик: - Прощайтесь, мы уходим.

Плутавшее еще где-то в строках романса сознание милостиво подарило отстраненность восприятия. Я спокойно и вежливо выслушивала похвалы. Обещала текст стихов, улыбалась, благодарила, вежливо прощалась…

По дороге к домику, слегка поддерживая меня под руку, Фредерик говорил:

- У меня есть способности к языкам. На этот момент знаю почти все основные европейские. Русский самый сложный из них, но и изучать его я начал уже, как полгода – после сговора Его высочества и Великой русской княжны. Надеюсь, что уже неплохо понимаю вашу речь, хотя изъясняюсь на ней, вероятно, ужасно забавно. Но вы же понимаете? Необходима практика.

- Вы хотите практики, разговоров на русском? – удивилась я.

- Не откажусь. Но к чему я завел этот разговор? Я услышал вас, Таис. Я вас услышал и понял. Присоединяюсь к прочим похвалам, но… - чуть замялся он, будто опасаясь ляпнуть что-то не то: - Предлагаю воспользоваться услугами учителя пения – при данном природой голосе и небольшом усилии с вашей стороны, оно может стать безупречным.