И взгляд сразу такой — обличающий.

Все переживания последних дней мигом истаяли перед опасностью сиюминутной.

Я решительно шагнула...

— Михаил Леонтьевич, своим видом вы компрометируете князя Шонурова-Козельского, принца Гогенлоэ-Ингельфинген. Прошу хотя бы сейчас исполнить свой долг и не появляться рядом с нимникогда. Ни при каких обстоятельствах!

— Таисия… Алексеевна, — трудно проталкивал он слова сквозь глотку, не отводя взгляда от Димки: — Обещаю. В свою… очередь, прошу передать Сергею Фадеевичу, что дуэль невозможна, так как Хасбулат Мансур-оглу сын Тимера выслан из Кырыма… Крыма то есть. Советом старейшин я уполномочен извиниться за него и узнать цену его проступку. Ваше слово?

— Мое, — задумалась я, — тогда это достаточно большой участок земли с видом на море, но на возвышении. У реки или ручья, недалеко от города. Собираюсь поставить там дом.

— Передам ваши пожелания, — скрипнул мужик зубами, — Таисия… Бога ради… простите, если это возможно!

— Ни малейшая тень не должна пасть на Димитрия Фредериковича.

— Не падет. Прощайте, — бросив последний взгляд на сына, мужчина четко, по-военному развернулся.

— Прощайте, господин Дубельт.

— Кто это... мама? — смотрел Димка в спину удаляющегося мужчины.

— Господин был ко мне по делу, — будто очнулась я и крепко сжала подергивающийся мизинец на правой руке. Обморок от излишка драматизма не грозил, но с нервами нужно бы полегче.

Дима называл Сергея папой — папа, подражая Настеньке. А уж откуда она это взяла?.. Я даже толком не успела задуматься, как мои дети должны называть отчима. Они решили этот вопрос сами, и я не собиралась ничего менять. Потом, когда подрастут, обязательно расскажу им о Фредерике. Возможно, а скорее — обязательно, мы с ним увидимся, и я представлю этого мужчину, как их родного отца. Так надо.

Сергею я объяснила, когда он вернулся: — Они откупились от дуэли, Сережа. Я сказала цену.

— Таис! — отрицательно качнул он головой.

— Сережа… я хотела передать Фредерику подарок — Настенькину коляску. Она выросла из нее, а у них маленький ребенок. Но потом подумала, что можно же выписать для них коляску из Пруссии — новую. Да и пора бы узнать, как там дела с бизнесом, что я, собственно, и сделала — написала и к ним, и в Вюртемберг тоже. И у нас с тобой тоже будут дети, значит, коляска еще понадобится. А дуэли ну никак в историю с детьми не вписываются. Дело мужское, конечно…

— Дети... будут дети? — шептал Загорянский, притягивая меня к себе и прижимая к сердцу. Уютно устроившись на его груди, я слышала, как быстро-быстро оно бьется.

— Обязательно будут. И я согласилась на участок земли под строительство дома. Все равно Хасбулата на полуострове уже нет — сослали куда-то там.

Мы с ним еще немного пообнимались и пошли ужинать — все было в порядке вещей. Есть мужчина и женщина в браке, будет со временем ребенок — это порядок, норма. Ничего… даже если он уже есть — правильное питание наше все, я справлюсь.

А дом…

Я будто уже видела его — роскошь, продуманную до мелочей. Не ту — с позолотой, драгоценным деревом паркетов и блеском бесценных тканей. А роскошь, приятную глазу, роскошь удобства и качества. Я млела когда-то от фахверка, сейчас же создавала в уме идеальный классический дом. Светлый, полный воздуха, в нежных идеально сочетающихся красках. С видом на море и огнем большого камина.

Дом супругов Кокораки я посетила одна и еще летом, Сергею тогда было совершенно некогда ходить по гостям.

Там было хитро сделано отопление — из подвала по системе дымоходов. Так устроены в китайских домах каны — когда печной огонь греет сам камень стен. А еще в дом подавалась вода, участвуя в канализации. В парке мне понравился небольшой идеально круглый пруд с родниковой водой и рыбой. А вот окна хотелось бы побольше, да и само строение попросторнее. Чтобы было где собрать гостей — того же Нахимова с женой. И петь с ней Хава Нагилу. И пускай бы София Кокораки с мужем прибыли с ответным визитом. С этой женщиной действительно приятно было иметь дело.

Женсовет у себя собирать… или ладно — пускай будет Патриотическое общество.

И чтобы детям простор, их друзьям. И Марсу, который валенок — добрейший валенок. И хорошенький домик для Даши и Ильи Ильича. И конюшня для Леди, Мориона и их детей. И мягкие качели. И мангал с крытой беседкой. Сад с моими любимыми яблонями, а еще персиками. И чтобы рояль для Настеньки. Сережа тоже с удовольствием играл бы — умеет, но говорит — подзабыл.

А освещение чтобы — эфиром.

Мечтать и планировать я всегда любила. Это держит в предвкушении и напряжении, настраивает на нужную волну и приятно будоражит.

Слишком много хочу? Да нет, не так уж и.

Деньги нужны? Я толком и не знаю-то — сколько их у меня. А если не хватит, то просто нужно поставить себе целью заработать — монетизировать можно любую идею. Те же наручные часы, офицерский планшет... да мало ли что еще вспомнится вдруг и по случаю.

Не так это все и сложно. Главное мое желание и задача по-прежнему не в этом.

20 лет спустя

Под эгидой Общества Красного Креста в сентябре 1869 года в Большом Каменном театре проводился благотворительный концерт в пользу открытия Отдельного женского медицинского университета.

Многие сестры милосердия, прекрасно показавшие себя в профессии, хотели бы продолжить образование и просили на это разрешения. И вот Министерство народного просвещения отправило на медицинские кафедры университетов запрос — возможно ли допускать женщин к посещению лекций и экзаменам? В пользу этого Женское императорское патриотическое общество приводило в пример Варвару Кашеварову, которая успешно училась в Медико-хирургической академии по договоренности с начальником башкирского казачьего войска, дабы лечить потом мусульманских женщин, которым религия не позволяет лечиться у врачей-мужчин.

И тем не менее, ответом стал категорический отказ — двадцать три голоса против двух.

Но патриотки не успокоились. Уже пару лет проводились благотворительные акции разного плана — концерты, балы, праздничные базары… и параллельно велось строительство университета в городе Севастополь — Черноморский флот готов был взять шефство над новым учебным заведением. И вот в 69 году последний аккорд — Большой Каменный театр предоставил свою сцену не для профессиональной театральной труппы, но для «самодеятельности». Термин вошел в обиход не так давно и означал непрофессиональное творческое выступление по личной инициативе. Известные люди должны были демонстрировать на сцене свои таланты, публика платила за право смотреть на это.

Императорская ложа также не пустовала — Семья поддерживала начинания патриоток.

Присутствовали император, великий князь Михаил и цесаревич Константин Николаевич с супругами.

Концерт продолжался уже некоторое время, но весь зал оставался в напряжении — ожидали коронный номер, заявленный в программках. Несколько песен должны были исполнять княжна Шонурова-Козельская принцесса Гогенлоэ-Ингельфинген и князь Александр Гедианов, подпоручик Преображенского лейб-гвардии полка.

— Говорят — князь влюблен… с первой репетиции, первого взгляда, — заговорила Ее императорское высочество.

— У него ни шанса, Катюша, — заметил с улыбкой Константин Николаевич, — весь Черноморский флот поддержал капитан-лейтенанта графа Васильева-Шиловского в его романтическом начинании — в абсолютной тайне шились алые паруса на «Нимфу». Княжна приняла его предложение, она невеста.

— А вот и они, чшшш.... — обернулась женщина к сцене. На ней стояли юноша в мундире лейб-гвардии и темноволосая девица в элегантном светлом наряде.

Константин чуть подался вперед, глядя остро и пристально. Зазвучали первые аккорды, и вступил бархатный оперный баритон:

— Оглянись, незнакомый прохожий,

Мне твой взгляд неподкупный знаком.

Может, я это, только моложе -

Не всегда мы себя узнаём…