Я предвкушал скорую встречу, новый виток вечного противостояния. Сагад… даже это имя вызывало у меня прилив иррациональной ярости, животной ненависти. Но ненависть эта была сладка, она питала меня энергией, позволяла чувствовать себя живым. Живым в этом прогнившем, умирающем мире.

Жажда крови, загнанная глубоко внутрь, требовала выхода. Нужно было утолить еë, прежде чем отправляться на поиски Контролëра. Иначе я рисковал потерять контроль, превратиться в бездумную машину смерти, пожирающую всë на своем пути. А мне нужен был Сагад. Только он.

Первой жертвой стал солдат, отбившийся от группы и зазевавшийся. Он не успел даже пискнуть, когда мои когти разорвали его глотку. Тëплая кровь хлынула в рот, насыщая, умиротворяя. Вкус дикой природы, вкус жизни, вкус победы. Этого было достаточно, чтобы вернуть себе хотя бы подобие самоконтроля.

Впереди ждал Сагад. Я чувствовал его присутствие, как чувствует хищник свою добычу. Его зов стал громче, настойчивее, почти болезненным. Он ждал, он жаждал встречи. И я приду. Я приду, чтобы положить конец этой извращëнной игре.

Дорога к Сагаду пролегала через руины былого величия. Искореженные здания, сломанные судьбы, пепел и высохшая кровь. Но даже в этом мëртвом царстве я чувствовал жизнь. Жизнь паразитов, в мародëрах, в солдатах, что прибыли с нами. И в Сагаде, чье сознание, как маяк, манило меня сквозь эту пучину.

Чем ближе я подходил, тем сильнее становилось его влияние. Оно проникало в меня, сплеталось с моими мыслями, пыталось подчинить. Я сопротивлялся, отталкивал его чуждую волю, но он был настойчив, чëртов паразит, вгрызающийся в мозг. Ярость захлëстывала меня, подстëгивая, превращая в дикого зверя, одержимого лишь одной целью – уничтожить.

На удивление, он был далеко от Кремля. Он ждал меня на пепелище разрушенного здания. И на удивление, он был один, без своих марионеток. Стоял прямо в центре. Его сгорбленная фигура пульсировало мерзкой энергией. Глаза, лишенные зрачков, горели нечеловеческим огнем. Он улыбался, зная, что я приду. Зная, что я не смогу устоять перед его зовом.

Что он задумал? Это ловушка? Он ведь знает кто я, он знает, для чего я был создан. Или же он тоже хочет всё прекратить раз и навсегда.

Битва была короткой и жестокой. Мои когти и зубы против его ментальной мощи. Он пытался сломить меня, подчинить, обратить в своего раба. Но я Охотник, а он моя жертва. Моя воля была сильнее его, моя ненависть – чище. Я бросился на него в лоб, почувствовав, как слабеют ноги, но я не сдался и полоснул себя по брюху, боль вернула мне контроль. Он нелепо отшатнулся от меня. Я взревел, выбросил вперёд руку, и снова он увернулся. С коротким хрустом, мои колени выгнулись в другую сторону, в длинном прыжке, я быстрым рывком выдрал ему гортань, и он, казалось, уже захлëбываясь кровью, сделал невозможное. Он вдруг перестал биться в агонии и выпрямился в полный рост, оказавшись выше меня на голову. Я не успел осознать того, что он сделал в следующее мгновение. Обе его руки сжали мою голову, за секунду яркой вспышкой пронеслась моя человеческая жизнь. Предательство, ненависть, жажда крови – вот что было моей жизнью. И вот к чему она привела. К бесславной смерти на руинах мëртвого мира. Но это ничего, я вернусь, паразит всегда возвращает к жизни своего носителя. Моя черепная коробка лопнула, а мозг будто кисель брызнул во все стороны.

Я сказал Зимину, что после смерти ничего нет, по крайней мере для меня. Я ошибался.

Здесь больше не было холода, не было далёких звëзд. На этот раз меня встретила светлая, маленькая кухня. За плитой стояла мама, в своëм домашнем халате с зелëными листочками. Она стояла ко мне спиной, рыжие пряди были аккуратно заплетены в косу. А я, не решаясь войти, мялся в проходе.

– Дима, ты вымыл руки после улицы? – ласково спросила она, не оборачиваясь.

Я со страхом взглянул на свои ладони, боясь увидеть на них пепел и кровь.

Однако руки были чистыми и совсем детскими. Я сжал свои маленькие ладошки в кулачки, почувствовав влагу под глазами.

– Я не мыл, мама. – всхлипнул я. – Они испачканы.

Мама обернулась. Её лицо, такое родное и давно забытое, осветила тëплая улыбка. В глазах не было ни укора, ни страха, только бесконечная любовь. Она протянула ко мне руки, и я машинально шагнул в её объятия. Запах свежей выпечки и маминого парфюма заполнил мои лëгкие, вытесняя вонь гнили и крови.

Моя мама давно умерла от сердечного приступа, получив известие о моей смерти тогда, когда я стал Охотником. Я сам согласился на процедуру по внедрению паразита в мой мозг, сам подписал бумаги на неразглашение, и сам отрезал себе путь домой. Для всех в самом начале эпидемии, Дмитрий Князев был мëртв, вместо него был Охотник, бездумная машина для убийства всего одной цели. Последний аргумент будущей империи. Кажется, еë они хотели построить, хотели подчинить себе боевого паразита с самосознанием, а затем и весь мир. А я и рад согласиться. Я тогда служил по контракту и получил серьëзное ранение, мог остаться на всю жизнь инвалидом, обузой для матери, а мог стать практически бессмертным носителем. Тогда выбор был очевиден, сейчас я готов был сам себя убить.

– Всё хорошо, Димочка. Иди, помой ручки, и будем пить чай с пирогом.

Я послушно выскользнул из её объятий и направился к раковине. Открыв кран, я подставил ладони под тëплую воду. Смотрел, как вода смывает невидимую грязь, как она утекает в слив, унося с собой кошмары прошлого. Я снова ребёнок, беззаботный и любимый. Зомби, учёные, паразиты, война, Сагад – всё это лишь страшный сон, который наконец-то закончился.

За столом меня ждал горячий чай и румяный пирог с яблоками. Мама сидела напротив, наблюдая за мной с нежностью. Каждый кусочек пирога, каждый глоток чая наполнял меня теплом и покоем. Я снова дома.

И пусть этот мир, всего лишь иллюзия, пусть это лишь мимолетное утешение перед серым лицом вечной пустоты, я не хочу просыпаться. Я хочу остаться здесь, с мамой, в этом маленьком, светлом раю. Хотя бы ненадолго.

– Я ждала тебя. – мама мягко потрепала меня по голове. – Тебя долго не было.

– Прости меня, мамочка, пожалуйста, прости меня. – умолял я, заламывая руки.

– Тише, тише, Димочка, всё позади. Ты дома.

Я поднял на неё заплаканные глаза, полные вины и раскаяния. Я столько ей не сказал, столько не успел. Её образ был единственным светлым пятном в моей прогнившей душе, тем маяком, что помогал не утонуть в пучине безумия. А я предал её память, запятнал себя кровью и грязью.

– Я был плохим сыном, мама. Я причинил тебе столько боли.

Мама улыбнулась, её глаза лучились любовью и пониманием.

– Ты всегда был моим солнышком, Димочка. И я знаю, что в твоей жизни были обстоятельства, которые ты не мог изменить. Главное, что ты вернулся домой.

– Нет, я не вернулся, мам. – замотал головой я, потому что больше не хотел еë обманывать. – Я не боролся за тебя. Я не заслужил тебя, мама.

– Это не так. – успокаивала она меня. – Кушай, Дима.

А мне больше кусок в горло не лез. Я не имел права есть, приготовленный ею пирог. У меня не было права на еë прощение.

Свет на кухне стал меркнуть, а мамин образ расплываться. Паника захлестнула меня, я попытался удержать её, схватить за руку, но пальцы скользили сквозь пустоту.

– Мама, не уходи! Прошу тебя, не оставляй меня!

Но она лишь улыбнулась в последний раз, прежде чем раствориться в надвигающейся тьме. Кухня исчезла, пирог и чай рассыпались прахом. Я снова был один, в беспросветной пустоте, где эхом отдавались лишь мои собственные крики. А вскоре пришло забвение.

Люба

Я выскользнул на улицу вслед за Зимой. Просто стоял там и смотрел на них. Они с сестрой, казалось, о чём-то мило беседовали в окружении бесчисленных мертвецов. Однако затишье было недолгим.

Запах горелой плоти и пороха висел в воздухе, смешиваясь с тошнотворным запахом разложения. Линия обороны, которую мы держали, трещала по швам. Зомби не чувствовали боли, они шли и шли, их гниющие тела заплетались в жуткую массу.