— Тогда последний к тебе вопрос… — дама подошла ко мне, нависая всем корпусом. Пристально глядя в лицо, быстро спросила:

— Как случился твой ребенок?

— Т-так, — закивала я, глядя в холодные глаза напротив.

Господи, чуть сердце не стало. Да чтоб тебя! Как суслик перед коброй…

— Чей он?

— В каком смысле — чей? Мой и…

— Константина Николаевича? — быстро закончила она за меня, давя взглядом.

— К-кого⁈ — вытаращила я глаза. Ох-ре-неть! Но сразу и отпустило, полегчало… Стало ясно, с чего весь сыр-бор. Твою ж мать!

— Забудь, что сейчас слышала, — отошла она и села на место, изучая мое лицо.

— Я забуду. Но с чего вообще…

— Просто забудь. Я буду ходатайствовать перед Ее величеством за твое прошение. И возможно… только возможно — стану писать тебе в Вюртемберг. Еще один взгляд на благополучие Ольги Николаевны не станет лишним, мы все о ней волнуемся.

— Всегда буду рада, благодарю за доверие. Всегда готова… помочь Патриотическому обществу справиться с волнениями. По любому поводу.

— Кажется, я уже понимаю его интерес… — весело улыбнулась вдруг Мария Дмитриевна. Вокруг глаз собрались мелкие морщинки, а на пухлых щеках образовались симпатичные ямочки.

Ну чисто тебе… волк спрятался обратно под овечью шкуру.

— Интерес Фредерика Августа? — осторожно уточнила я.

— Именно. А сейчас откушай, чем Бог послал… не буду мешать. За дверью тебя подождут и отвезут обратно. Ешь спокойно, не спеши.

— Как можно? — сглотнула я слюну предвкушения, — говорят, ваша кухня — это что-то необыкновенное.

— Вот и оценишь — насколько правду говорят, а насколько врут мне в угоду, — вдруг подмигнула она мне. И вышла.

Сразу же в кабинет вошли две девушки в форме горничных и, расстелив большую салфетку, стали расставлять мисочки и тарелочки прямо на письменном столе. Закончив, одна сразу же ушла, а вторая осталась стоять у двери, отвернувшись и сложив руки на животе, как это делала Ирма. Что и понятно — все-таки личный кабинет… оставлять меня одну глупо.

Сидя потом в экипаже и сыто откинувшись на мягкие подушки, я довольно щурилась, рассматривая виды строящегося Петергофа.

Наконец-то удача! Это просто невероятно — целое Патриотическое общество, да еще женское. По сути, это оно завербовано мною в личных целях. Только сейчас у меня и появился настоящий рычаг влияния, и это не какие-то настольные игры.

Понятно, что влиять на что-то я смогу только наработав авторитет, но за этим дело не станет — мысли уже есть.

Возле домика ждал меня, нервно прохаживаясь, Фредерик Август. Увидев мое лицо за стеклом каретной дверцы, замер, а потом подошел и резко распахнул ее.

— Позвольте помочь вам, fräulein Schonurova, — подал мне руку.

Я легко спорхнула вниз по лесенке. Солнечным настроением хотелось делиться.

— Доброго вам дня, Фредерик Людвигович! Бесконечно рада видеть вас.

— Я жду вас, чтобы сообщить — для нас назначено время приема. Где вы были, fräulein? — сухо поинтересовался он.

— Частно беседовала с Марией Дмитриевной Нессельроде, завтракала у нее. Мы находимся в добрых отношениях, она даже собирается писать мне в Вюртемберг. А еще обещала ходатайствовать перед Ее величеством за наш с вами союз. Взамен же… а взамен я обещала ей докладывать о благополучии Ольги Николаевны. Возможно, и не только об этом. Дружественный союз России и Вюртемберга — наша с ней мечта и цель тоже.

Помолчав, Фредерик странно мотнул головой, оглянулся, прокашлялся…

— Удивлен. И вашими знакомствами, и остальным тоже. Особенно остальным.

— Ничего удивительного, Фредерик Людвигович. У нас с вами тоже дружественный союз, основой которого должно стать доверие. И я уже работаю над этим.

Скомканно объяснив мне процедуру подачи прошения, он ушел.

Старательно подписав уже составленную писчим бумагу, я поблагодарила Ирму за заботу, но от еды отказалась:

— Ты права — готовят в доме Нессельроде божественно. Теперь у меня одной мечтой больше — сделать свой дом в Штутгарте таким же гостеприимным и «вкусным». Как считаешь — поделится Ее светлость хотя бы частью своих рецептов? — внимательно смотрела я Ирме в глаза.

И будто чуть поколебавшись, она тихо ответила:

— Я думаю, поделится. Мария Дмитриевна добрый и щедрый человек, но только с друзьями. Их мало у нее.

— Спасибо, Ирма, я сделаю все, чтобы когда-нибудь она смогла назвать меня другом, — отвела я взгляд, — как мне следует одеться к Ее величеству?

— Подавать прошение следует в парадном платье. Вам назначено время…

Дальше были хлопоты с одеванием…

Не давала покоя одна мысль — она не могла знать о моей беременности. Это наш со Свекольниковым секрет, и все-таки он обещал мне время. И почему-то ему я верила. Но как тогда, откуда?

Разве что опять отработала свой шпионский долг Ирма… Зачем приходил ко мне доктор, узнать она не смогла — мы шептались. Но знать была обязана… и тогда Пантелеймоновичу задали прямой вопрос, а солгать он не смог.

Этот человек вообще не о лжи и интригах. Я и не просила о них — только помолчать несколько дней. Получился день. И его хватило, я благодарна…

Фредерик заехал за мной в карете. Но не в парадной форме, как я. Объяснил:

— Вы все еще находитесь на службе, мой же визит частный.

— Вы замечательно выглядите, Фредерик Людвигович, — старательно применяла я приемы смол-тока: хвалила, обращалась по имени, улыбалась… Улыбалась искренне. Хвалила — не очень, он опять накрутил букли. Нужно что-то с этим делать…

— Вы предварили мои слова, Таис, — скупо поблагодарил он.

Ничего… всему свое время.

— Возражений со стороны принца Гогенлоэ-Эринген не возникло? А от Карла Вильгельмовича? — осторожно поинтересовалась я, глядя на проплывающую за окнами Александрию. И сразу поняла, что сделала это зря.

— Вас должен волновать только результат — он в вашу пользу. В остальном попрошу не поднимать больше вопрос моих отношений с кронпринцем, — ровно ответил Фредерик.

Гадство… дипломатии мне еще учиться и учиться.

Настроение портилось. И сейчас, когда пути назад уже не было, как и водится в таких случаях, толпой полезли сомнения. В свое оправдание я опять судорожно выискивала другие способы решения вопроса… И, кроме как ввести в курс дела маменьку, выхода не находила.

А значит, и нет его.

Фредерик же… С чего-то казалось, что меж нами понемногу теплеет. Были же разные… косвенные признаки? Может понятые мною не совсем правильно и подарившие зряшную надежду?

Как в том анекдоте: — Он назвал меня неповторимой! — И что сказал? — Сука ты редкостная…

Похоже у нас тот самый случай.

Отца Костя не просто любил.

С малых лет тот был для него высочайшим авторитетом, человеком, неизменно внушающим настоящее уважение. Восхищение и благодарность (в том числе Богу) за то, что ему достались такие замечательные родители, казалось, всегда присутствовала в мальчике, а потом и юноше.

В том числе он был благодарен за то, как отец решил вопрос его будущей карьеры. И это было море, парусный флот. Теперь казалось — они всегда были овеяны для него романтикой невероятных приключений и открытия новых земель, легендами об отчаянных абордажах, величественностью и грациозностью самих парусников.

В первый же настоящий выход в море восьмилетнему мальчику выпало счастье наблюдать шторм. Наставник не спрятал его в каюте, но вывел на палубу, укутав в плащ и комментируя действия экипажа:

— В минуты шквала… для приготовления к штормированию, есть необходимость в укреплении частей снаряжения, проверке крепления тросов, закрытии опасных для затопления частей корабля. А также окончательной уборке уже зарифленных марселей. Чем ныне и заняты матросы. Порой, Ваше высочество, и у нижних чинов есть чему поучиться, а именно — мужеству и прилежанию в трудностях.

Часто вытирая ладошкой дождевую воду, заливающую лицо даже под накидкой, мальчик во все глаза смотрел на людей в темной одежде, споро взбирающихся по вантам к основаниям парусов. Потом эти паруса будто сами собой стали уменьшаться своей площадью… а человеческие фигурки за дождевыми струями и на фоне темного неба стали уже почти не видны.