— Верно… обязательно поинтересуюсь.

Костя задержался в Николаеве еще на пару дней, уже понимая, что первоначальной цели не достиг. Невозможно составить мнение о социальном явлении, наблюдая только одного его представителя. Который, ко всему прочему, всячески демонстрирует свою лояльность и преданность. Причины такого поведения он уже понимал и ни в коем разе не осуждал Рафаловича — тот был зависим. Как зависел и сам он от решений отца, все еще зависел…

А чтобы защитить детей, еще и не такое пойдешь, особенно когда возможности ограничены — это понятно.

Провожая друга в Севастополь и прощаясь с ним на причале, Сергей все же не выдержал:

— Костя… что там Таисия Алексеевна? Всего пару слов о ней.

— С тех самых пор так и не видел ее и полных сведений не имею. Знаю только, что здорова… но это месяца два назад, — сухо отрапортовал Константин.

— Пускай хоть так, — поскучнел Загорянский, — вспоминаю, знаешь ли, ее и часто — случилась так вдруг! Как самое светлое пятно в моей жизни, может и единственное… но это уже неважно. Доброго тебе пути, — чуть оживился он, заставляя себя очнуться от воспоминаний: — Будто бы обещают спокойное море, во всяком случае, в ближайшие дни, пока снег еще не стаял. Потом возможны сильные ветра. А посудинка надежная, — оценил он очередного «купца».

И признался, уже широко улыбаясь: — Паровик свой люблю, но по парусам порой скучаю просто ужасно!

Когда Костя взошел на борт, Загорянский сделал под козырек и долго еще стоял на причале, глядя на уходящий к морю парусник.

Костя отвернулся первым, рассматривая проплывающий мимо город. Черт знает… но чувство, будто он в чем-то виноват перед другом, не отпускало.

Первое время после родов я спала. Даже когда глаза были открыты, и я как-то реагировала, что-то отвечала и все равно спала.

Иногда Даша заставляла принять позу полусидя и прикладывала к груди ребенка. Я улыбалась ей и… спала. Откат такой? Физиология это или психология — неважно, значит так надо и прекрасно, если вместе с этим «надом» существует еще и возможность.

На этом и успокоилась.

Активизировался Фредерик и только тогда я вспомнила, что детей принято регистрировать и здесь тоже. Причем срочно, а не когда найдешь время и по выписке из роддома. Даша как-то подняла меня и даже упаковала в тот самый материнский корсет с платьем. И опять только тогда я и вспомнила, что брюшина сокращается и ее следует подвязывать. Было больно, а кроме того, дико раздражало, что рядом с ребенком трется непонятно кто и в уличной одежде… обуви? Я изумилась подобной наглости, но пока сонный мозг подбирал подходящие слова, посетители удалились.

— Даша, вымой пол. Я прикрою нас с головой — открой окно настежь. И никого больше, слышишь? Пока не приду в себя. Организм требует, значит так надо. Ты здесь главная, первый этаж, дальше — ни ногой… никого…

Чтобы немного прийти в себя, понадобились еще сутки сна. Все-таки психология похоже — дом свой я чувствовала убежищем, а себя моллюском, уютно и естественно забившемся в раковинку. И мало того, что полностью расслабилась, так я еще окончательно плюнула на всякий самоконтроль. Без понятия, что думала Даша — барышня головой поехала? Непонятные слова, странная речь, поведение... я сама себя не понимала.

Не тянула? Прошла очередной рубеж, психологически выживала опять? Не знаю… но понимание странности всего этого еще больше расшатывало.

Гусеница моя периодически кряхтела, личико краснело, глазки таращились. Боже мой… в какой-то момент до меня вдруг дошло и только тогда я, кажется, полностью и проснулась — он же какает! Представила как оно — когда ты даже не связан, а буквально спрессован и стянут. Жуткое чувство вины, ужас всеохватный… я срочно выпустила человека на волю.

Какашка пахла кисленьким и только. Беспомощно оглядевшись, поняла, что все остальное тоже неправильно: без детской кроватки все-таки не обойтись, даже если только первое время, пеленально-массажного столика не организовано, присыпки нет. Масло правда есть — конопляное, судя по запаху. Но, опять же, судя по запаху — некипяченое.

Пора было выползать. Отдохнула, выспалась, зеркало показало, что отеки с лица ушли, пятна на носу и под ним посветлели. До полного восстановления было еще далеко — живот побаливал и слабость периодически накатывала, но тут даже не о днях — неделях.

Потихоньку спустилась вниз, осмотрелась там.

Вскоре уже полностью вымылась, удобно оделась и поинтересовалась — кипятят ли подгузники и чем собираются кормить кормящую меня? Что-то там еще... то есть, уже функционировала, но все еще однобоко, существуя в моменте. Это было бы даже забавно, если бы не странная рассеянность, но сейчас в приоритете была моя гусеница, а на нее меня хватало.

Я обтирала это чудо, после мытья смазывала тощенькие пока еще складочки маслом, пудрила подмышки, шейку и промежность крахмалом. Дотошно рассматривала в процессе, любовалась... Что все уже позади и, кажется, обошлось, еще не осознавалось в полной мере — только короткими озарениями, внезапными вспышками радости.

Почему-то ребенка записали Димитрием, хотя я вполне внятно назвала имя — Дмитрий. Или не совсем внятно? Ребенок много спал, но это норма, если еды хватает.

Дни все так же стояли теплые, пеленки отлично сушились на солнышке и в обязательном порядке гладились потом утюгом-жаровней. Если бы не Даша, я еще долго зависала бы в этом состоянии — привыкания и осознания. Но оказалось, что здесь детей еще и крестят буквально сразу после рождения. Из-за высокой младенческой смертности, наверное. Впитав эту информацию, я поняла еще одно — или во мне открылась почти сверхъестественная способность предвидения, или я скатываюсь в параноидальное состояние. А как, если перед глазами мигом пронеслось все, последующее за решением крестить ребенка — от рисков подвергнуть его сквознякам и вирусной инфекции до страха, что вода в церковной купели будет некипяченой?

С этим нужно было что-то делать.

Но я просто отослала Базарову письмо, где высказала все свои опасения и кратко обрисовала состояние свое и ребенка, предложив ему выбрать дату на свое усмотрение и известить о благополучных родах Ольгу. И это все. Все странности своего поведения я осознавала, но с опозданием. И эту тоже.

В результате крестили сына в возрасте семи дней и на дому, что в принципе практиковалось. И казалось бы — здорово же! Здесь не было сквозняков и вода в купели кипяченая, но опять тревожность зашкаливала… меня буквально узлом скручивало от невозможности напялить медицинские маски на всех, кто ближе пары метров подходил к моему ребенку. То есть на крестную — Ольгу Николаевну, отца Иоанна и крестного… а здесь вообще отдельная история.

При выборе крестных отца и матери нужно соблюсти несколько условий, но главное — оба должны быть крещены в православие. Здесь это могло стать проблемой. Но я вообще о крестных не подумала и даже не удивлялась себе — кроме как тотальной тупостью, мое состояние после родов назвать было нельзя. Очередные гормональные изменения, только в обратную сторону? Если бы знать.

Меня известили о дате и времени крещения, но это и все. А я даже не дернулась, разом успокоившись и вернувшись к шитью распашонки с длинным рукавчиком. Хорошо хоть совокупность условных рефлексов среагировала на смысловой раздражитель — слово «гости», вызвав правильную реакцию мозга в виде ответного сигнала — «угощение». В общем… тяжело все.

Я помнила слова Базарова о его знакомствах, могущих стать полезными, в том числе с князем Горчаковым — будущим преемником Нессельроде при Александре II. Но речь будто бы шла о многолетней переписке с ним и только.

И тут вдруг меня знакомят с этим человеком в моем доме… Александр Михайлович оказывается с 41 года являлся чрезвычайным посланником Российской империи в Вюртемберге. Позже дошло — речь шла о переписке по той причине, что сам Базаров прибыл сюда не так давно.