— К этой весне точно нет. Будут разгребать последствия отмены порто-франко… злиться, оценивать все «за» и «против», ссориться, мириться, создавать союзы и договариваться между собой — предстоит конкуренция. Бибиков обещал подтолкнуть Жмеринку. А мне еще согласовывать это все с отцом. Но, как оказалось, намерение отменить порто-франко у него уже было, вот только Воронцов отговорил… Простите, Владимир Алексеевич, но нынче я что-то не в настроении. Не постыжусь признаться — порядком там понервничал, — потер Костя бледный лоб.

— Отдохните, сколько требуется, Константин Николаевич, а дальше видно будет, — отпустил его командующий.

Из штаба Костя отправился к себе. Только переодевшись с дороги, сразу зашел проведать Баташева.

Тот выглядел молодцом… уже чуть порозовел и говорил свободно. Правда, еще не вставал — был слаб, от большой потери крови шла кругом голова. Старик-колдун… или же просто хороший травник-врачеватель, уже убыл, и за больным теперь присматривал матросик-первогодок, помогая тому добраться до гальюна, не убившись по дороге.

После ужина Костя привычно уже уселся за стол. Приготовил бумагу, макнул в чернила перо… и отложил его, бездумно глядя в никуда. Все еще чувствовал себя жутко уставшим и почему-то растерянным. Хорошо подумав, понял — просто не тянет… еще и это. Пора уже что-то решать? Хотя что здесь… и так все понятно. Максимилиан, Барятинский, муж Таис… будто сговорились все. И ее молчание, и угрозы, нависшие над ним — они теперь будут всегда.

Проведывая адъютанта в следующий раз, он уже решился рвать сразу и окончательно, не оставив себе путей отступления. Глядя куда-то в сторону, спросил, делая максимально безразличный вид:

— Петр Денисович, у вас на примете нет подходящей «жизели»?

—... Отчего же, — отмерев, осторожно ответил тот: — Как не быть? Вам требуется, Константин Николаевич?

— А Наденька? — теперь болезненно всматривался в его глаза Костя.

— Влюбленность, действительно… красиво туманит разум, — печально улыбнулся мужчина, не отводя взгляда: — Близость с женщиной обеспечивает душевное равновесие.

— А Наденька ваша тогда что же, Петр Денисович? Совсем отпустили ее? — настаивал Константин.

— А Наденька все там же — глубоко в сердце. Только со штыком в штанине долго не выходишь… прошу прощения за низменные подробности. Так что «жизель»? Не беспокойтесь — вызову будто к себе. И не усложняйте вы так — все в этой жизни просто, сложности себе создаем мы сами.

Глядя на дом на холме, я уже предчувствовала скорый отдых, помывку наконец, но главным желанием было скинуть с себя хотя бы часть ответственности. Хоть на день, два, три… отоспаться, будучи уже в полной безопасности. С энергичностью и решительностью маменьки, как я ее помнила, это было реально — ни о чем несбыточном я не мечтала и ожидания мои выглядели вполне разумно.

А вот чего не ждала, так это того, что почти с порога окунусь в несколько самых страшных дней своей жизни — этой и прошлой тоже.

Димка заболел всерьез. Не инфекция — контакта с явно больными — кашляющими и чихающими людьми у нас не было. Да я вообще старалась не слишком приближаться даже к здоровым, но в пути мы были неделю… где-то не уследили, и ребенок настыл или сквозняком протянуло.

К вечеру температура сильно поднялась.

Он уже умел говорить — всего несколько слов, но осознанно, к месту. Среди них понятно — «мама». Жаркий, как уголек, мой ребенок не плакал, только скулил тихонько, как больной потерявшийся щенок и тянул ручки к моему лицу — мама, мама… А мама ни хрена не могла! Ничего не могла мама… только протирать тельце уксусной водой, чтобы сбить жар.

Это было страшно. Запредельно страшно. Лучше бы он орал.

Ходила, укачивала — с рук наш барчук уходить не желал. Когда начинал засыпать, я осторожно садилась, что-то мычала протяжно — баюкала голосом. Под утро он совсем устал и согласился уснуть в кровати, под тонкой простынкой. Кутать его я не давала, на Дашу огрызалась и рычала — она блин ни хрена не делала! Твердила только — «ждать надобно, барышня».

Вот так! В доме настоящей барыни меня мигом низвели до предыдущего статуса. А мне уже и по хрен было на все, кроме одного — как волчица, я никого не подпускала к своему детенышу. Разве, когда отходила кормить дочку — тогда к нему садилась Даша.

Забитый носик не дышал, и даже глотал он из-за этого с трудом. Маленький беспомощный человечек не понимал — почему так плохо сейчас? И маму опять звал — единственную помощь и надежду. Неосознанно, на инстинктах. Утром жар спал и как-то все это было связано с сосудами, которые будто бы к ночи расширяются, а потом сужаются до дневной нормы. Я прекрасно знала, что все дети болеют, что все в нас взаимосвязано… что у всякой болезни есть свой пик и этот кризис нужно пережить, переждать. Делала все возможное, не давая температуре взлететь до небес — но и только. Это все, на что была способна я и что могло дать это время.

Я ненавидела его… Моментами от бессилия накатывало что-то похожее на истерическое удушье. Потребность хоть как-то действовать толкала на «подвиги» — изнутри рвалось желание рушить все вокруг, идти орать, крушить!..

Копить в себе яд вредно и мне точно стало бы легче, сделай я хоть что-то из этого. Но я всю ту ночь кружила по комнате или сидела, лежала рядом с ребенком и тихонько мычала, пела… только под мое пение он ненадолго засыпал. Нежные веки вздрагивали во сне, длинные ресницы отбрасывали опасные тени на похудевшее личико…

Это был какой-то ад. Мой личный безнадежный, беспомощный ад!

Покормив утром Настеньку, свалилась уже я. Даже не помня толком — как именно и отчего собственно. Простудой это не было, а чем было — хрен вообще знает.

Три дня, как потом выяснилось, я металась в жару, в бессознательном состоянии. Картинки, нечаянно попавшие на сетчатку сквозь приоткрытые в бреду веки… отдельные слова… голоса возле моей постели мозг никак не связывал с действительностью. Эти дни тупо выпали из моей жизни, хотя потом мне говорили — я будто бы смотрела и что-то говорила.

Когда уже смогла соображать, поняла как-то сразу — молоко ушло, перегорело. Моя грудь была жестко перетянута. Вздрагивая от боли, я в замешательстве щупала ее, со страхом глядя на Елизавету Якобовну, а она, склонившись ко мне, повторяла по нескольку раз, как идиотке, чтобы дошло:

— У Анастасии есть кормилица… кормилица. Ты слышишь? Ее кормят, я взяла ей кормилицу, молока достаточно, — отдирала она руки, которыми я пыталась сорвать повязку.

— Димка…

— Хорош уже он, хорош — даже смеялся. Тебя зовет, поправляйся, спи. Спи! Все хорошо будет, не плачь…

А я плакала. Какое там — хорошо? Невыносимо!

Опять кто-то чужой кормил моего ребенка, лишая меня этого счастья. Безусловного, настоящего, когда я понимала, что вот сейчас делаю все возможное, что делаю все очень правильно… буквально плавясь от нежности к сути своей, к своему творению. В этом мире кормление грудью — это все, что, родив, я могла дать им безусловно, что зависело только от меня. Почему это стало так важно, я понятия не имела… да и знать не хотела.

Насте всего чуть больше месяца… как вообще пережить такое? И я выла по тому, чего больше не будет. Когда крохотный ротик выпускает мой сосок, сыто зевает…

Чем-то меня поили и тогда я засыпала, спала.

Только через неделю выползла из комнаты, уже будучи уверенной, что обошлось… в этот раз обошлось.

И точно зная, чем нужно заняться в ближайшем будущем и в самом срочном порядке, на кого спустить всех собак. Потому что не то делала… не тем была занята. Вернуть силы, набраться их и сразу заняться… займусь, сделаю — обещала я себе. Больше не переживу такого — нужны гарантии.

Маменька Елизавета Якобовна почти не изменилась за два прошлых года, разве еще больше похорошела — свежая, энергичная, совсем молодая еще женщина тридцати восьми лет. Ей очень шли легкая домашняя одежда и образ хозяйки поместья и дома.