Что-то с медиками не так… и здесь тоже, не только в России. Наверное, в профессию идут только самые твердолобые, и ничем их не прошибешь. Значит… пойдем более длинным путем, как в том анекдоте:

- Что привезти тебе, дочь любимая, из краев заморских?

- А привези ты мне, батюшка, чудище страшное для утех сексуальных.

- Что ты?! Как можно, Настенька?

- Ла-адно… пойдем более длинным путем - привези ты мне, батюшка, цветочек аленький, да чтобы не было его краше на всем белом свете.

Улыбнувшись, я поискала взглядом кого-нибудь для спроса.

Узнала у проходящего мимо слуги, как записаться на прием… то есть - аудиенцию к королю. Вернувшись к себе, написала соответственно прошение и вбросила его в ящик на дворцовой стене.

У себя уже достала яблоко, вымыла и понемногу откусывая от него, задумалась…

Мне нельзя заниматься этим напрямую – здоровье штука хрупкая, а здесь она хрупка вдвойне.

Так-то можно бы выпросить себе больницу и курировать ее, как делает та же Александра Федоровна. Это даст какие-то возможности, безусловно. Но императрица не насаждает новые порядки, а всего лишь помогает личными деньгами. У меня же ни лишних денег, ни нервов... а последние понадобятся, судя по сегодняшнему разговору. Почему-то при одной только мысли о чистоте все медики буквально на рога встают. Что за несуразица такая?!

И моя беременность... не дай бог подхватить в той же больнице инфекцию. Тогда все – капец. Кроме того, эти разговоры о смертности… пока что для меня она просто статистика, голые слова, но попади я реально в этот ад! Полагаю, дальше Земмельвейс отдыхает – я знаю более емкие слова, чем «убийцы» и вряд ли смогу удержать их в себе.

Посоветоваться бы с Фредериком… но все это время после музыкального вечера он, совершенно определенно, всеми силами избегал меня.

Он часто размышлял о том, почему вырос таким ущербным... Почему так долго не чувствовал себя своим в мире мужчин.

Первые воспоминания маленького Фредерика начались лет с трех и в них обязательно была мама, а она безумно любила своего Фифи – отзывчивого, мягкого и чувствительного ребенка. Они были опорой друг для друга, жалели и утешали. Она – ласковыми словами и поцелуями, малыш – крепко обнимая за шею и слюняво мусоля мамину щеку.

Любви было много и все-таки его недолюбили в детстве – отец.

Он был прямым и жестким человеком, как почти все военные в больших чинах. Если старшие сыновья еще успели узнать его и что-то от него взять, чему-то научиться, то рождение младшего совпало со взлетом карьеры.

Отсутствовал отец часто и подолгу, маленький сын успевал забыть, как он выглядит и не узнавал, плакал, когда тот наконец подходил к нему – слишком большой, невкусно пахнущий и без привычной улыбки, как на лице мамы.

- Что он, как девка? Из такого никогда не вырастет солдат! – разочарованно отходил в сторону отец.

А потом и вовсе смотрел со стороны и только. Фифи даже боялся его, потому что мама плакала – и когда встречала его, и когда уже уезжал.

Больше в доме мужчин не было - только пара слуг. Но и они не могли стать примером мужественности для мальчика - раболепствовали. Старики изо всех сил держались за место – дом был спокойным и тихим, хозяин часто отсутствовал, хозяйка же вся в чтении книг или играх со своим младшеньким. Спокойным и послушным. Женщина дорожила каждой минутой с ним, зная, что вскоре и этого отберут, как старших.

Так и случилось.

В очередной приезд отца случился разговор, после которого мама плакала особенно горько, обнимала и целовала своего Фифи, а он ей вторил, чувствуя ее горе, как свое.

Утром состоялся разговор с отцом.

- Тебе исполнилось семь лет, - сухо произнес тот, вглядываясь в лицо отпрыска.

- А это значит, что пора становиться настоящим мужчиной. Твои браться проходят обучение в кадетском корпусе и значительно преуспевают в этом, у меня есть причины гордиться ими. Завтра поутру выезжаем… что опять?! – рявкнул он, увидев, как искажается в горестной гримаске лицо сына и рвется из горла тонкий писк.

- Что ты скулишь, как девка? Что ты трясешься… будто и не мужчина! – тряхнул он сына за плечи. А тот и так уже крупно дрожал, только увидев, что отец встает к нему.

- Не прощу тебе, Фрида - ни собачьей клички, на которую он отзывается, ни… всего этого - студня вместо мужчины, - разочарованно протянул отец, отступая: - Вовремя я…

Горестный всхлип матери, и свой страх, почти ужас, Фредерик помнил до сих пор. Страх, что расстается с мамой, а ужас… оттого, что он студень, а не мужчина. С ним что-то не так, он никогда не сможет стать таким, как отец – сильным, большим и страшным. И хорошим – мама часто говорила об этом. Таким должен быть настоящий мужчина – хорошим, сильным, большим и страшным.

Кадетский корпус, где он должен был учиться, располагался в Пруссии – отец выбирал из лучшего. Это был замок Бенсберг, впрочем, от замка там мало что осталось, разве что стены, кое-где с настенной росписью работы Яна Веникса. До этого земли и бывший охотничий домик, а потом и замок в графстве Берг оккупировали французы. Под конец наполеоновских войн они превратили его в военный госпиталь, смертность в котором была настолько высокой, что умерших хоронили в братских могилах.

Когда графство перешло во владения Пруссии, в нем и организовали кадетский корпус.

Мальчик боялся.

Боялся пока ехали, когда вышли из экипажа перед устрашающим размерами замком… Это потом он разглядел прекрасные виды, открывающиеся с высокой горы, на которой тот стоял – живописную деревню рядом, леса, поля и пустоши. Вдалеке полосу широкого Рейна и знаменитый горный массив Зибенгебирге, отмеченный семью высокими горами.

Но это потом… а пока он дрожал от волнения и страха – когда отец представлял его, когда его оформляли, переодевали и уводили куда-то незнакомые суровые люди. Оглянулся… отец молча смотрел ему вслед. Слезы поплыли сами собой… этот страшный человек казался сейчас особенно хорошим - единственный здесь, кого он знал.

Прелестная мордашка вся в слезах, испуганный взгляд – таким увидели его в роте. И если малышня приготовительного класса чувствовала себя ненамного лучше, то старшаки…

При разделении воспитанников на ротные группы учитывались не столько их возраст и успехи по учёбе, сколько строевые способности. Кроме того, воспитанники старших классов могли быть переводимы в младшие роты для помощи ротным офицерам в наблюдении за порядком. Из-за этого в каждой из рот встречались кадеты самых разных возрастов.

И для маленького Фифи начался ад.

Из-под ласковой материнской опеки он попал в чисто мужское общество, однако одним из… себя не чувствовал.

Может и нечаянно, но все-таки отвергнутый отцом, он вступил в мир других мальчишек, а тот был состязателен, иногда жесток, очень динамичен. В нем нужно было уметь соревноваться, побеждать, завоевывать уважение. Всему этому Фредерик должен был научиться у отца, но он не имел такой возможности и теперь ощущал себя чужим по отношению к этому миру — и другие мальчики тоже ощутили его чужеродность. Этого оказалось достаточно, чтобы Фифи стал изгоем. А еще такая характерная черта, как красивая внешность - травля была обеспечена.

Кадетский корпус был закрытым учебным заведением, в котором ожидаемо процветали подобные негативные явления: грубость нравов, конфронтация «отчаянных» кадетов с начальством и другими кадетами, травля слабых.

По этой же причине здесь была установлена суровая дисциплина с телесными наказаниями, причем ротным командирам было предоставлено право сечь кадетов розгами по своему усмотрению.

Конечно, можно было пожаловаться на обидчиков.

За нарушения воинской дисциплины и внутреннего порядка кадеты старших классов могли быть отчислены на службу в армию в рядовом или унтер-офицерском звании. Но… Фредерик знал, что после такого предыдущий ад покажется ему раем.