— Видите ли, у меня планы, — сразу понял тот посыл, — а именно — хотел бы участвовать в финансировании железной дороги между столицей и Москвой. Есть и еще ряд прожектов, которые потребуют неотложного внимания.

— Вы всегда инвестировали лишь в российские активы. Отчего так?

— «Отец мой и я нажили все состояние в России. Если она окажется несостоятельной, то и я готов потерять с ней вместе всё своё состояние», — просто объяснил свою позицию банкир.

— Благодарю и опять же — с сожалением представляю кого-то еще, кроме тебя на посту Министра финансов Российской империи. Подумай… до завтра хотя бы, а сейчас мне нужен совет…

Выслушав императора, Штиглиц задумался, но потом ответил прямо:

— Полагаю, следует предварительно изучить финансовую суть вопроса, но что касаемо политической его стороны — всегда был и буду за укрепление интересов России, а значит и ее боевой способности.

— Решено, — протянул ему руку император, — надеюсь, такие обеды хотя бы раз в неделю станут нашей общей привычкой. Или нет? — улыбнулся, — а то вчера адмирал Лазарев отказался от предложения остаться на обед, сославшись на срочные дела. Меня только и стало сказать Орлову — есть оказывается в России человек, который не захотел со мной отобедать.

— Михаил Петрович, он таков, — смеялся Штиглиц.

Костя в порядке, Штиглиц согласится, конечно — тянуть на себе, кроме прочего, еще и Министерство финансов император устал. А этому человеку верил безоговорочно, чему немало поспособствовала ситуация с мадам Грейг. Оказалось, и подобное сближает.

В хорошем настроении он пригласил на морозную прогулку Александру Федоровну, немало ее этим удивив. Оставив разрумянившуюся отдыхать в покоях, сам продолжил работать…

Костя вернулся в середине марта, когда на пороге столицы уже стояла весна — звонкая, с веселой капелью и ручьями вдоль мостовых.

Похудевший и совсем утративший юношеский облик, перед отцом стоял взрослый мужчина. В глазах и на лице его не было тоски — как ни искал ее отец, опасаясь увидеть — только радость встречи. Когда первая суета улеглась и сумбурные разговоры стали упорядоченнее, отец увлек его туда, где услышать их не могли. Разговора о Загорянском он не опасался — к этому времени тот был полностью восстановлен в звании и должности, пускай и ушло на это полгода. Но совсем спустить ему проступок, значило потерять лицо.

— Что ты решил, Костя?

— Оставить тебя не смог, вернулся — видишь сам.

— С кем у тебя был разговор на Афоне? Что тебе сказали? — все допытывался отец.

— Там нам дали покой, — качнул сын головой, — все, к чему пришел, я пришел сам. Политика внешняя дело такое… но здесь, у себя я хотел бы честности, насколько это возможно — Саша напишет отречение. Если только вы с ним не передумали.

— Нет, я подготовлю указ. Что еще? Это ведь не все, я вижу.

Сняв перчатки, сын протянул к отцу покрытые мозолями ладони.

— Жили мы там просто и неплохо жили. В какой-то миг я даже решил, что горная тишина и море, леса эти глухие вокруг только и ждали меня. И дождались. Я почти решился. И возвращаться далеко… невыносимо было возвращаться. Только ночью однажды проснулся — шел дождь… и понял, что не могу разочаровать ее. Она ведь будет разочарована. Уверена, что опасность крымской войны существует, а я струсил. Да и столько планов… Только мне нужна женщина, отец, а значит жена, — прозвучало неожиданно, заставив отца замереть и вглядеться в лицо сына, разыскивая там отчаяние… или безысходность? Но нет — не было…

— Ни с кем я не говорил, только краткие наставления после исповеди — все, как обычно. Но «блудная страсть — темная безлунная ночь, она давит своей тяжестью душу, погружает в беспросветный мрак нечистоты. В освященном браке же плоть следует за душой» — это из проповеди, — спокойно доносил отцу сын, — только девица должна быть умна… остальное желательно, но не так важно. Подбери, я потом взгляну. Решим вместе.

— Сын, не так давно Ольга…

— А вот в прощении я духовных высот не достиг, прости, — скрипнул тот зубами, — Ольга что?.. желает приехать? Значит на это время удалюсь я… да хотя бы инспектировать архангельский порт.

— Тогда еще одно, только не знаю — стоило ли? Есть художник, Костя… — тяжело давались отцу слова, — у него плохое здоровье и прошлой осенью он убыл на Мадейру. По моей просьбе ехал через Крым и написал там несколько портретов, в основном детских. Но только наброски, так как спешил. И вот спустя почти полгода они здесь. Мальчик и девочка. Твои. Я сделал это зря?

Константин выпрямился в кресле, жадно блеснув глазами.

— Я не собирался забывать их или упускать из виду.

— А заботиться, как ты хотел?

— Не явно. Возможно позже, в карьере или по необходимости. Сейчас это было бы оскорбительно для Сергея. Ты ведь все исправил?

— Да. Портреты здесь, — подошел он к легкому покрывалу, прикрывшему полотна.

— Ну же — открывай, — кивнул с нетерпеливой улыбкой Константин.

Коротко выдохнув, отец сдернул покрывало…

В 2019 году в британском Музее моды в Бате открылась выставка, которая прослеживала историю особенного аксессуара — перчаток.

Предметом я не слишком интересовалась, разве ознакомительно. Для общей эрудиции, так сказать, просмотрела материалы. И понятно, что даже в этом отношении прежде всего интересовал меня XIX век.

В это время мужской костюм уже растерял свою вычурную декоративность и стал более лаконичным по дизайну и цвету. И, как всегда в таких случаях, чем скромнее фасон, тем выше становилось качество изделия. Положение мужчины в обществе теперь выдавал не так его костюм, как аксессуары, в том числе перчатки: то, как они сидят, из какой кожи сшиты, насколько безупречны по чистоте.

В мое время по этим критериям оценивали мужскую обувь.

Мужские перчатки шили из тончайшей кожи — лайки и делали очень узкими. Не зря сохранилась присказка — обтянуло, как перчатка… Хранили перчатки в специальных ящичках, вместе с распялкой, которая помогала их надеть. Распялкой расправляли «пальчики» перчаток, а потом уже аккуратно, чтобы не порвать, надевали на руку…

Распялка стала для меня действительно новостью.

Основными материалами для изготовления перчаток была кожа различной выделки, а

крой был важнейшей частью, потому как для перчаток нужны были точные мерки руки владельца. Если женские — из кружева и тканей еще можно было купить в специальной лавке, то кожаные изготавливались исключительно на заказ. Обеспеченные люди заказывали их пошив сразу десятками, а то и сотнями.

Еще одно вспомнилось — в начале века были очень популярны перчатки «лимерик». Шили их из кожи, настолько тонкой, что пару складывали и размещали внутри скорлупы грецкого ореха. Еще их называли «перчатками из куриной кожи», чтобы скрыть тот неприятный факт, что на самом деле их шили из шкур нерожденных телят. И были они настолько деликатными, что надевали их один только раз.

В общем… ясно стало главное — к этому аксессуару мужчины относились трепетно.

Как и употребление любого из них — того же веера, ношение перчаток имело свои условия. В том числе они должны были быть безупречно чистыми и свежими. Пятнышко на перчатках считалось вопиюще недопустимым. Существовал целый этикет, регламентирующий правила ношения. В каких-то ситуациях их можно было снять… за столом во время еды не носить, в отличие от женщин — кожа женских рук, целомудренно спрятанная от чужих глаз, была в это время одним из мужских фетишей.

Но это все занимательная лирика… для офицеров ношение перчаток было обязательным, как одной из частей мундира. И это были белые перчатки из тонко выделанной лайки.

Сережины руки были нежными во всех отношениях, и кожа на них в том числе. Лопнувшие волдыри на его ладонях я заметила в первый же день, когда Даша подсказала, что нужно бы отнести мужику обед.

— А разве он не на довольствии? — ляпнула я и тут поняла, дошло… лицо загорелось.