— Как это — быть с мужчиной, Таис?

— Не попробуешь — не узнаешь, — кивнула я с пониманием, — это не объяснить. Но я совсем не жалею, что пришла к нему тогда.

— Вы?! Это вы к нему пришли, разве не Костя? — поразилась Ольга. Меховая накидка, которую она успела накинуть на плечи, соскользнула на пол.

— Но ведь ваша горничная, кажется… это же она стучалась в его дверь? — не поняла я, — чтобы предупредить нас о приближении рассвета?

— Нет, не совсем так… я велела стучаться к вам. Но это неважно! Мне пора — коляска ожидает, — вдруг жарко покраснела Ее королевское высочество и заспешила, спешно завязывая бант на шее и путаясь пальцами в ленте.

Проводив ее и дождавшись отъезда кареты, я поискала взглядом кошку. Думать о том, что узнала сейчас я и открыла похоже для себя Ольга, не хотелось — пускай устаканится и осознается. А кошка или кот… животина уже переместилась ближе к дому, припав под моим взглядом к земле и опять слабо мяукнув. Ну… это мы еще посмотрим.

Попросив Дашу заняться приблудышем, я уселась в кресло и замерла раздумывая, потому что пришло в голову…

Собственно, после слова «коляска», озвученного Ольгой, и пришло — а что, если обратиться к каретным мастерам, предложив им вариант создания традиционной для будущего времени детской коляски? Понятно, что нужен хотя бы простейший чертеж, хотя бы рисунок… С этим поможет Фредерик, да и патент, если он состоится, тоже лучше оформить на мужчину. Лишние деньги нам не помешают, да и прогулок с ребенком на свежем воздухе без коляски я не представляла. Вспомнилась в связи с этим не то тачка, не то корыто, приспособленное к этому делу изобретательной нянькой… но то было летом.

Повеселев, я отправилась смотреть кошку. Даша во дворе вычесывала ей блохи. Мелким гребешком и основательно.

— Нужно бы еще искупать, они же прыгучие, — засомневалась я.

— Не на морозе... искупаю понятно! С полынью, — согласно кивнула женщина и улыбнулась, заставив меня внимательно присмотреться. Кажется, впервые вижу Дашу улыбающейся — поразилась я этому открытию.

Что же я за человек такой?

Хотя всегда чувствовала себя будто слегка… поверхностной, наверное. Разум всегда преобладал над эмоциями. Не совсем бездушное восприятие мира, но, чтобы я ощутила ярость, к примеру, или что-то еще, заставившее утратить контроль над собой… не знаю, что должно было случиться. Муки жалости, сострадания, внутренний надрыв — все это благополучно меня огибало, а свои неурядици только заставляли стать собраннее.

Может позднее зажигание такое, то есть... запоздалое осознание происходящего? Высокий барьер психической защиты, низкий уровень сопереживания? Без понятия! Но было однажды — у гроба трагически погибшего одноклассника. Четырнадцатилетняя уже, я не чувствовала ни-че-го. Будто стеклянная стена отгородила меня от мира и понимания случившегося. Я так и не прониклась полностью — ни вскорости, ни много позже. Если это защита, то она так и не исчезла, помню только, что старалась гнать из памяти то происшествие, не разрешая себе даже думать о нем.

Все мы родом из детства, так может что-то такое там?.. Случилось, а я даже не помню. То, что установило этот экран на психике, защищая и сразу лишая меня чего-то важного. Или ненужного. Теперь и не узнаешь.

А способна ли я вообще чувствовать в полную силу? По-настоящему.

И что тогда мое чувство к Косте? Бесконечное уважение к его личности, восхищение его внутренними качествами, любование внешностью и тем лоском, который придало ему воспитание — безусловно. Он и выглядел, и вел себя так, что я обязана была в него влюбиться. А еще желание... или это просто похоть, возможно еще любопытство, интерес к неизведанной стороне жизни. Но ведь только в отношении одного единственного человека? И эта нежность…

Что она такое вообще — любовь?

Готова ли я умереть за свою и чем еще готова жертвовать ради нее? Я не знала и копаться в этом большого смысла не видела — заведет еще… хрен знает куда! Вряд ли даже хороший психолог разобрался бы в этих дебрях — человек индивидуален, психика каждого отличается, как и мировосприятие. Вон какой — донельзя странной, была любовь Вильгельма к Екатерине Павловне… но она была, я уверена.

— Как кошечку-то назовете, барышня? — внесла Даша в комнату дрожащее мокрое создание, кутая его в чистую тряпку.

— Все-таки это кошка, ты уверена? Пускай тогда Мурка, — решила я, — корзинку ей соорудим у камина.

Легонько почесав между кошачьими ушками, я вызвала этим очередной слабый мявк и тихое урчание потом.

— А и пущай будет Мурка, — кивнула, так же слабо улыбаясь, Даша.

И потянуло к ней что-то такое… приобняв ее, я молча рассматривала из-за ее плеча мокрую башку некрасивой худущей кошки, с чего-то вдруг оказавшейся рождественским подарком. Наглый петергофский кот нравился мне гораздо больше.

Ничего… посетим бал, получим патент на коляску, сошьем медицинский халат Вундерлиху. А еще нужно освежить произношение французского и английского — язык врага нужно знать в совершенстве. Буду ждать известий от Кости, писать ему. Познакомлюсь с соседями. Кажется, здесь так принято, а я так и не удосужилась. Ничего, ничего… все не так печально, а там и княжич на подходе. Меломан похоже родится — мои пассажи на гитаре успокаивали его, заставляя притихнуть в животе.

Утро уже не было ранним, оставаясь пасмурным после ночного дождя. Впрочем, как и лица трех мужчин, собравшихся в просторном кабинете главного командира Черноморского флота и портов Черного моря, военного губернатора Николаева, но уже не Севастополя.

Высочайшим приказом город был выделен в отдельное подчинение непосредственно Морскому министерству.

Формально вице-адмирал Лазарев являлся старшим по званию и начальником контр-адмирала Романова, но ни разу себя таковым не чувствовал. Понимал причины, знал, как избежать сложностей положения, но не готов был что-то предпринять в этом направлении, пока еще не готов. Не сейчас!

Ладно, мальчишка взялся поиграться Севастополем — это-то Лазарев еще намеревался как-то контролировать, так он еще и фонтанировал безумными идеями, угрожавшими сорвать серьезные, давно намеченные планы. Возможно, в чем-то Романов и был прав, но правота эта бледнела на фоне основного бреда, который он нес и которому желал подчинить в том числе время, планы и чаяния Лазарева.

Поэтому и противилось что-то внутри не то что сближению, но и просто — принятию… К тому же, третий день как Лазарев вышел на службу, толком не долечившись — Романов ожидал возможности представиться и принять должность. Заставлять Высочество ждать слишком долго было нежелательно.

Его высочество…

Лазарев был боевым адмиралом, полжизни проведшим на корабельной палубе. Шаркать и прогибаться обучен не был, как и всем нравиться. И учиться этому на старости лет желания не ощущал. Здоровье к тому же подвело в очередной раз — шалил желудок, испорченный годами питания «чем Бог послал», а именно так выглядел рацион моряка в дальнем походе — солонина, сухари, часто сухомятка, плохая вода и кислое вино.

Сразу после Романовского представления на должность, Лазарев заявил, что раз им предстоит служить вместе, то и воспринимать молодого адмирала он желает, как сослуживца, а отнюдь не как представителя правящего дома. Чем вызвал довольную улыбку на лице того и сразу же — предложение перейти к обращению неформальному, по имени-отчеству.

— Таковое еще заслужить надобно, — упрямо проворчал Лазарев, кроме прочего чувствуя еще и стыд за свое поведение в Николаеве. Черт его знает — зачем он это делал тогда? Истерика какая-то произошла, ей-Богу! В общем и целом, некрасиво вышло.

— Буду рад стараться, — вежливо отвечал новоиспеченный контр-адмирал.

Будучи представлен высшему офицерскому составу флота, он чрезвычайно грамотно подошел к знакомству, с ходу запоминая имена-отчества-фамилии-звания и тут же предложив провести неформальную встречу для более близкого знакомства. Просил рекомендовать место для этого.