Грамоту в массы — смеялась я тихо, почти беззвучно, сквозь слезы. Даша молча смотрела… Было ужасно нервно, но, на удивление, сил в себе я чувствовала — океан. Адреналин шарашил?

А потом начались потуги. Я старалась, очень старалась — момент ответственный. Но именно сейчас, как воздух, мне нужна была обратная связь, информация.

— Даша, растак его… говори — что там? Не молчи… встану — убью-у! — хрипела я.

В районе четырнадцати десяти она приняла ребенка — мальчика.

— Жди, Даша, жди теперь, — дрожащими руками приняла я вякающий комок на грудь, жестко отслеживая время. Одна минута, две, три…

— Да что ж вы творите, барышня? Кровью вся изойдете!

— Уже режь. Пережимай и режь.

— Учить еще… первая у меня такая?

— Даша, Даша… — сумбурно бормотала я, — я же говорила… я же тебе рассказывала: кровообращение от плаценты к младенцу еще продолжается. Две, три, четыре минуты… пока пульсация пуповины не прекратиться — нельзя. При рождении треть объема его крови остается в плаценте, она еще наполняет его, течет к нему, Даша. Через минуты три он получит почти всю ее, а это здоровье ему, Даша.

— Откуда бы нам знать-то такое? — ворчала она.

Ребенок с новыми силами замяукал в моих руках. Больно? Конечно больно… придержала я его, прижимаясь губами к сырой макушке и кутая тельце в пеленку. Пахло кровью.

— Титьку ему пихай, пихай давай, — пыталась Даша запихать мой сосок в крохотный рот.

— Пустую? — хрипло рассмеялась я — горло пересохло: — Чтобы вспоминал мне потом всю жизнь? Дай нам полежать, Даш… дай выдохнуть.

— Дуйся, дуйся давай… лишнее уже выходит…

Идеальные роды, мать их! Полдня всего.

Через час где-то, выпив теплого молока, чистая и уже переодетая, я лежала на сухом и уже не таком твердом — подстелили одеяло. Состояние… сил двинуть рукой-ногой не было совсем — закончились как-то разом. Чистенький, пахнущий ромашкой кроха сердито сопел рядом — уже запеленатый и похожий на толстую гусеницу со страшненьким отечным личиком. Носик нужно бы почистить...

Вес, рост? А Бог его знает.

Все закончилось. Или нет — сколько-то дней еще существуют риски, разные. Я мало знала обо всем этом. Только то, что рассказывала Светка. То, что запало в память, как с той же пуповиной. Такое услышишь, уже не забудешь.

Усталость и облегчение от счастливого понимания, что справилась, затмили собой всё и даже материнские чувства. Те, какими их обычно рисуют — умиление, любование и замирание в груди. Ничего этого не было, зато опять был страх. Теперь я боялась за молоко. Проснется голодный, а вдруг кормить еще нечем?

Счастье и страх — ядреная смесь, но по мере того, как адреналин снижался, успокаивалась и я. Захотелось спать, как после тяжелой, хорошо проделанной работы — с чистой совестью и всем удовольствием. Хотелось то хотелось… и даже несмотря на яркий солнечный свет — закатная сторона же, во второй половине дня солнце заглядывало в окна моей комнаты… но страшно было закрыть глаза. Даша вышла, а я чувствовала себя сторожем, обязанным сдать вахту. Таращила их, пока она не вернулась. Только тогда и разрешила себе расслабиться, проинструктировав ее напоследок:

— Никаких гостей, никого в дом не пускать пока на ноги не встану. Заразы не хватало… карантин неделю минимум.

— Ох, барышня, спите уж. Грешно — ругань-то… — перешла она опять к обращению на «вы»: — Как мужичка-то назовете?

Проваливаясь в сон и уже почти теряя связь с реальностью, я широко распахнула глаза, глядя в мерно качающийся перед глазами потолок — первый раз пришло в голову… как так? О чем я думала вообще?

О чем угодно… о Бисмарке.

— Трогай! — велел мужчина и карета дернулась, отъезжая от дома. Он не смотрел назад, не оглядывался. Досадовал на себя — как ребенок, право слово! Или как та кошка, которую Таис спихнула с коленей, вставая — только что не фыркал зло.

Со времени того их разговора в Петергофе он уже должен был хорошо узнать ее. Даже думал иногда, что знает достаточно, но опять она что-то говорила или делала… И дядя был прав тогда — влюбленность была. В Таис невозможно не влюбиться.

В какие-то моменты.

Кроме того, что были предпосылки, тогда случился как раз один из них: звездопад, тонкое бледное женское лицо рядом… полный очарования голос. Что и как она говорила — также имело огромное значение, как и то, как внимательно его слушала. А еще он умел быть благодарным — эта женщина спасла ему жизнь. И одним только видом своим наказала его обидчиков… Как могло не случиться этой влюбленности? Она уже существовала, просто он не понимал этого.

Дядюшка открыл ему глаза.

Той ночью Фредерик почти не спал, пытаясь понять себя. Планов не строил, надежд не питал, просто хотел знать, что происходит.

Правильно не строил, как оказалось.

С тех пор он разочаровывался в Таис множество раз. И влюблялся опять, когда в ее лице или поступках мимолетно проскальзывало прежнее очарование — юное, беспомощное, нежное, женское. Требующее его плотной заботы и опеки, нуждающееся в нем и даже иногда направленное на него.

Но подобное случалось все реже.

Она сама, как кошка — злился сейчас — суть одна натура. Ей не нужен ни он… да и никто ей не нужен, отец ребенка в том числе. Она, как тот же король… потому дядюшка и признал за свою — они в сути своей схожи. Прямолинейны, непредсказуемы, а порой и жестоки. Равнодушно жестоки, без намерения.

Кучер помог ему внести вещи в дом.

Холодный и пустой, тот молча принял его в свои стены. Камень, тишина, одиночество… она не подумала, даже в голову не пришло — как ему здесь одному? Кто накормит, приберет, приведет в порядок одежду?

— Гер Фредерик, — напомнил о себе Ганс, — прикажете остаться при вас или возвращаться к фрау?

— Сейчас свободен, утром отвезешь меня на службу и возвращайся туда. Когда у фрау… начнется, немедленно дай мне знать. Где бы я ни был, слышишь?

— Непременно, гер Фредерик, — прикрыл слуга за собой дверь.

Мужчина зачем-то прошел на кухню, огляделся там, присев за стол — ни разу тут не был. Еду всегда подавали в обеденный зал. Сейчас здесь было чисто и тихо, пусто…

Как и у него внутри — пустота. Очередное разочарование.

Опять происходило что-то вне его понимания — Таис дала надежду и все-таки прогнала. Во время самой, что ни на есть, женской уязвимости и слабости ясно дала понять, что в его присутствии, заботе и помощи не нуждается, что он мешает. Хотя утверждала, что не готова терять. Он даже полностью не вник вначале... понял, что небезразличен ей и радовался, не принимая всерьез, не осознавая главного — в нем здесь не нуждаются. И не упрекнешь ведь, не укажешь на несоответствия — не поймет. У нее всегда какие-то свои, тайные соображения, свои резоны и странности. Трезвому пониманию недоступные.

Не отрицал и своей вины — не сразу понял себя, а когда понял, испугался. Возможно уже предчувствуя вот это все — потер Фредерик мучительно ноющие виски — следовало сразу обозначить свой интерес. Ухаживать, настаивать… Но тогда он еще не был уверен, что сможет быть с женщиной. Потом Таис уже слишком очевидно ждала ребенка, а еще ясно дала понять, что любит другого.

Скорее всего, она права и следует прекратить эти игры в семью. Придерживаться договора и только. Когда-нибудь, но, скорее всего, еще очень нескоро, она поймет, что воробей в руке лучше, чем голубь на крыше. Но нужно ли это будет уже ему?

Эти качели утомительны, а он не так юн, чтобы находить прелесть в страданиях. Когда-то так же устал что-то доказывать отцу, сделавшись со временем почти чужим ему человеком. И с каждым разочарованием в Таис что-то так же уходило из него, терялось, истончалось, становилось не столь значимым. Раньше в голову не пришло бы пристально рассматривать ее — внешность и внутреннюю суть этой женщины воспринимал единым целым, а сейчас уже способен заметить, что ребенок забирает ее красоту.

Очевидно любое чувство, как и любая ситуация требует развития и продолжения. Здесь его не предвиделось. Так стоит ли сокрушаться о том, чего никогда не будет?