Я сшила крохотные детские царапки и принялась за ползунки из мягкой хлопчатой ткани. Просто так, чтобы не чокнуться от безделья, бесконечно удивив этим Дашу — в это время младенцев пеленали наглухо, совсем лишая движения. Так они будто бы спокойнее спят. Может и правда…

Фредерика я старательно сторонилась. Сейчас он чувствовался, да и был уже чужим. По-прежнему очень хорошим, но чужим. Того времени, что мы с ним учились доверять друг другу и уже потихоньку начали делать это, будто и не бывало. Я могла бы поговорить с ним, попросить быть осторожнее, но…

Это Фредерик. Все-таки что-то к нему осталось и хотелось думать, что если он так делает, то значит иначе просто нельзя уже, не получается. Возможно границы, которые он установил для себя, не выдержали и просто рухнули. Может он счастлив сейчас и кто я такая, чтобы учить его жизни? Мало он в ней натерпелся?

Мы по-прежнему соблюдали установившийся еще с той поездки семейный церемониал совместного принятия пищи. Только сейчас это были не завтраки, а ужины. Я обязательно дожидалась его, мы ели, обмениваясь несколькими фразами… он тоже не настаивал на долгих разговорах. А потом я сразу уходила — отдыхать.

Большой живот и весь мой ужасный вид работали на легенду о хронической усталости.

В начале марта настал предел…

Отстояв литургию, а скорее отсидев ее, я опять… снова нечаянно потянулась больным взглядом к Окуловой. Жалко выглядела при этом, жалко…

Горько улыбнулась, понимая это. Решая для себя, что все — хватит. Я становлюсь опасна для ребенка. Последний месяц самый важный и самый опасный, если что.

Поэтому подошла к статс-даме и тихо сказала:

— Анна Алексеевна, я завершаю эту историю. Достаточно. Мне нужны силы, чтобы доносить и родить ребенка, а так… их просто не хватит. Я не жду больше писем от Константина Николаевича и даже если они будут… не желаю о них знать.

— Ваша воля, Таисия Алексеевна. Пусть будет, как вы желаете.

— Благодарю вас, — поморщилась я, придерживая живот: — Пляски устроил. Немного посижу еще и поеду.

— Вы давно у нас не были. Сегодня лишь я да Ольга Николаевна… зайдете на огонек?

— Отчего же нет? Благодарю вас, я с радостью, — согласилась я. Пересидеть и правда нужно было — чудо мое разыгралось не на шутку.

Уже в будуаре Ольги Николаевны, поговорив о вещах приятных… таких, как бурно наступающая весна и выпив чашку какао со сладкой булочкой, я собралась домой. Но тут Ольга спросила:

— Не порадуете ли нас чем-то новеньким, Таис?

— Да легко, Ольга Николаевна, — оглянулась я вокруг и, найдя взглядом гитару, хотела встать. Товарищ в животе всегда успокаивался под музыку, так почему и не сыграть, не спеть? Что именно — вопрос второй... под настроение?

— Я подам, — подскочила она.

— Благодарю вас… — тихо перебирая струны, задумалась я.

Давило. На виски, на плечи, на душу давило. В груди стоял больной горький ком и даже не собирался никуда деваться. Решилась…

— Будет немного сумбурно и очень неправильно. Отец Иоанн точно не одобрил бы, — широко улыбнулась я, — ну… слушайте.

И отчаянно взяла первый аккорд, прикрыв глаза от греха. Слова помнились, но не то, чтобы точно. А и!..

— Я не плачу о судьбе, лучшее хpаня в себе

И пpизнаньями тебе досаждая

Пpивыкая к боли pан, я пpощу тебе обман

Ты ж как в песне у цыган — молода-ая.

Э-э… эй, молода-я!..

— Объяснить не объяснишь. Ты живешь, как будто спишь

И бессонницей гpешишь почему-то,

А с тобою pядом кто, ты надеешься на что

Ведь в этой жизни все не то, даже чудо.

Э-э… эй, даже чудо! — чувствовала я, как бегут по щекам слезы, а с ними будто вскрывается что-то в груди и оттуда тоже… тоже…

— Только мне ль тебя учить — как необходимо жить,

С кем не спать, а с кем дpужить, все гадая

Что такое слово «честь»… где-то чушь, а где-то лесть

Ведь ты пpава, какая есть, молода-ая.

Э-э… эй, молодая! — голосила я с закрытыми глазами.

— Hичего не говоpи, не боясь сгоpеть, гоpи

Я ж в огне твоей любви пpопадая,

Всё в тебе благословлю, счастьем душу отpавлю

Пpосто я тебя люблю, молода-ая… Э-э… эй! Молодая… Всё! — прижала я струны ладонью, заставив их резко замолчать и разлепила мокрые глаза.

— Мне пора уже. Благодарю, что выслушали. Анна Алексеевна, моя просьба в силе, — через силу же улыбалась я Окуловой.

— Вас проводить, Таисия Алексеевна? — поднялась та.

— А? Нет-нет, я отдохнула, какао придало сил, — заспешила я, — доброго вам дня, Ольга Николаевна. Благодарю за теплый прием и то, как бесконечно снисходительны вы ко мне.

— Я под впечатлением, Таис… — крепко сцепила та пальцы. Не будь на них перчаток, думаю, мы увидели бы, как они побелели в усилии.

— … и не готова сейчас говорить. Единственное — рада вам всегда и… разрешаю и впредь выражать ваши мысли открыто. Анна Алексеевна?..

— Да, я провожу до кареты и прослежу, не волнуйтесь…

Спала я той ночью, как младенец. Чувство — с песней этой, пускай и голосила я, как дура в поле, не сдерживая голоса… Но будто и правда внутри прорвало больной нарыв. И я успокоилась.

А потом буквально через пару дней случилось целых три события, давших дополнительный стимул моей жизни. Или приятное ускорение.

Первое — пришла наконец весна и пришла по-настоящему, как положено. Унылые длинные дни остались позади, как и всякая серая хмарь.

Второе же, а особенно третье…

С дворцом, а значит и посещением церковных служб я распрощалась, исполнив что-то среднее между городским романсом и блатными напевами. Попросилось в настроение, вырвалось… а я разрешила себе и отпустила. Так-то в моей памяти было еще много чего. Жанр, исполнитель, язык и время написания не имели значения — жамкнуло душу… отозвалось в ней, зазвенело в ответ, значит мое — в копилку. Мозг, плейлист — без разницы. Когда живешь одна и бежишь от одиночества, много времени проводишь в наушниках. Так что — одно и то же… на подкорке уже записано.

Наверное, этой песней я закрывала некий период своей жизни здесь, нарываясь почти осознанно. Воспринимается она оригинально — услыхав пару фраз, будто о тебе написанных, тут же нечаянно проецируешь на себя и все остальное. Фантазируешь потом, мечтаешь…

Репутацией своей, а значит и Фредерика я не рисковала. В свое время сочинения фрейлины Елизаветы… как-то ее там, в кабаках пели, но императорский двор ее принимал. Ольга романтична, как и вся молодежь здесь, уверена — она тоже услыхала что-то свое. Но вот Окулова…

Анна Алексеевна женщина добрейшая и демократична — да, но воспитатель всегда остается воспитателем. Она же была им с юных лет — сестер воспитывала, потом царевну. И тут вдруг — бац! — цыганщина же. Ну как оставить подобное без внимания?

Сейчас я ждала как раз ее реакции, возмездия ждала. Без страха и беспокойства, с легким стыдом кстати… заслужила? И даже юморить пыталась — ну не «руки под пальтом» же я спела? Спала хорошо, ела тоже, выходить в свет и дворец больше не собиралась — пора угомониться, роды на носу.

Прошло два дня и мне доложили о гостье. Усмехнувшись, достала из шкатулки шифр и стала осторожно спускаться по лестнице. Сейчас это было уже менее опасно — только вчера закончили с работой, и сейчас ступени были затянуты полосками светлого войлока, для красоты обитыми сбоку медными мебельными гвоздями. Сбоку потому, что на их фигурных головках, напоминающих цветок, также можно было поскользнуться или оступиться.

На данный момент все в моей жизни, может и с опозданием, но посвящено было исключительно будущему ребенку — его здоровью, удобству и безопасности.

— Рада вам, Анна Алексеевна, — прозвучало абсолютно искренне, — вы же за этим ко мне? — положила я на край стола шифр.

— Отчего вы так решили? — взглянув на брошь, женщина перевела удивленный взгляд на меня.

— Ну как же… — пробормотала я, — я исполнила в присутствии Ее высочества вещь почти непристойную. Или даже не почти.