— Так вы об этом… — ухмыльнулась она. Раскрыла веер и пару раз обмахнулась им, заставив взлететь края кружевной наколки: — Прекрасно, что вы это понимаете — Ольга Николаевна долго оставалась рассеянной и даже расстроенной, впредь советую вам думать перед тем, как что-то делать. Я давно уже поняла, что вы склонны к импульсивности, да еще и ваше положение… Но сейчас я в городе по своим делам, а к вам проездом, дабы уведомить, что отец Иоанн заручился согласием того доктора. Был в Вене на той неделе, но еще безо всякой уверенности, а сейчас уже получил ответ. Ольга Николаевна ненадолго снимет австрийцу жилье — уже дала поручение, а дальше личные комнаты можно обустроить и при лечебнице.

— Он венгр кажется… а лечебница тоже уже есть? — воспринимала я новость... постепенно.

— Помещение найдено, — согласно кивнула статс-дама, — но, скорее всего, потребует серьезной переделки, а не просто легкого обновления. До приезда доктора сама Ольга Николаевна не стала это решать, — внимательно вглядывалась в мое лицо женщина.

— Ремонт, кхм… — задушено кашлянула я, — а ремонт лечебницы будет произведен из приданого Ольги Николаевны?

— Не только лечебницы, но и школы для девочек, ее она планировала открыть еще в Петербурге.

— Главное — научить их откуда дети берутся, — бормотала я, — кхм... простите.

— Чем вы так огорчены? Я не понимаю, — подошла ко мне Окулова.

Да своей ничтожностью, наверное. Ничего не сделала, ничего не добилась, только мешалась под ногами и разглагольствовала о вещах умных пока другие действовали — старалась понять я сама себя, глядя на гостью широко открытыми глазами.

— Я ничего не скажу об этом Ольге Николаевне, не переживайте. Спрячьте шифр, это знак доверия, в первую очередь, — подвинула ко мне брошь Окулова и шагнула к выходу из гостиной.

— Благодарю вас, Анна Алексеевна, — отмерла я, — может выпьете со мной чаю? Я была негостеприимна, простите.

— Я в город и надолго, Таисия Алексеевна, — с нажимом ответила она. Со значением.

— О, конечно… Послушайте! — решилась я, хотя и понимала, что кредит ее расположения ко мне уже и так почти на нуле. Вот сейчас я и правда рискую. Но благодарность Ольге была настолько огромной, потрясающей, свежайшей, горячей! Ну получу сейчас взбучку и ладно — переживу! Но поговорить об этом, посоветоваться просто больше не с кем. Мне нужно мнение здравомыслящего умного человека и полная определенность для себя, а то черт знает… отчебучу в очередной раз под настроение и по причине своей импульсивности.

— Анна Алексеевна, мой кузен… Александр Барятинский давно уже выразил желание навестить меня здесь. Я еще не приглашала его… — решилась я, как с моста в воду прыгнула.

— И не смейте делать этого! — резко сложила Окулова веер.

— Не посмею, — сразу и ощетинилось что-то у меня внутри, — потому что не уверена в решительности Ольги Николаевны. Какой судьбы вы для нее хотите, Анна Алексеевна? Вы же любите ее! Бездетной старости, одиночества рядом с мужчиной, которого только наличие живого отца и заставляет как-то держаться приличий?

— И вы полагаете — толкая ее в грех, сделаете этим добро?! — рявкнула Окулова, — Карл горд и не примет чужой крови.

— Всегда можно договориться. И существует развод. А трона не будет, Анна Алексеевна, — зябко обняла я свои плечи и потерла их: — Его королевское величество также считает, что вскоре Германии объединятся под эгидой Пруссии. И Вюртемберг в их числе. Пока жив король, этого не случится, но Карл… Я не стану приглашать Сашу. Но только лечебницы и школы для девочек — не слишком ли, чтобы класть на это жизнь? Да, немцы будут благодарны…

— Вы не будете звать сюда Барятинского — я услышала только это, фрейлина! Проводите меня и обещайте больше не поднимать эту тему ни со мной, ни с Ольгой Николаевной.

— Обещаю, но вы когда-нибудь уедете в Россию, и я уеду… простите. Нужно было знать ваше мнение, ни с кем кроме вас обсуждать подобное я не стала бы, — с беспокойством рассматривала я свои пальцы, которыми слишком сильно прошлась по плечам — только сейчас в голову и пришло…

— Что там у вас такое? — резко поинтересовалась Окулова.

— Кончики пальцев сильно огрубели — струны… я слишком много играю, наверное, — подняла я на нее растерянный взгляд, — а кожа у младенцев нежная…

— Боже мой… — смотрела она на меня непонятно, — помните, Таисия — вы обещали.

Провожая взглядом отъезжающую карету, я непонятно что чувствовала — сожаление, облегчение? Она лучше знает свою воспитанницу, да и сводничество дело не самое лучшее. Но я знала будущее Ольги и ничего хуже этого представить себе не могла, особенно в свете того, что Вера уже не родится. А может и родится… уже.

Я слишком мало могу здесь, как оказалось. Знаю, что будет дальше, как сделать лучше, но изменить ничего не в силах. Потому что люди здесь живут те же самые, что прожили тогда… с теми же характерами и ценностями. Менять нужно не их, ломать не их. А что тогда, как?

— Спровадилась зима-то, барышня. Срамо та, а не зима у них тут, — раздалось из-за спины, — ладно уж — хоть обратно в тепло потянуло.

Я оглянулась и обняла Дашу, постояли так, обнявшись… Плакать не хотелось, говорить тоже. Смириться разве и надеяться на лучшее.

В доме взяла в руки гитару и погладила гладкую поверхность верхней деки, пахнущую кедром — Фредерик сделал мне дорогой подарок. Один из самых.

Тронула струны, прошлась по ним легким перебором… и пошли нежные вибрации, передаваясь животу. Прикрыв глаза, я и сама наслаждалась мелодичными переливами проигрыша. Как раньше жила без этого? Простые аккорды может выучить каждый, но чтобы так полюбить этот капризный инструмент? А мы вот полюбили — я и шилопопое создание в моем животе, мигом успокоившееся и впавшее в состояние… внутреннего созерцания, наверное.

Даша говорила — будет мальчик. Я и сама так думала. Раздевшись, рассматривала себя в зеркале — живот торчал высоко вперед, потому и казался большим. Аккуратный на самом деле и ровненький, без растяжек — материнский корсет хорошо держал. Забавно было не только чувствовать, но и видеть, как появляются и исчезают на нем мягкие выпуклости — там то ли в футбол, то ли на мамкиных нервах играли. Я переживала, что он настолько верткий. Могло случиться обвитие пуповиной и… я просто гнала эти мысли и играла на гитаре — часто, чтобы успокоить малыша.

Вечером, ужиная с мужем, я поглядывала на него, решаясь на разговор. Закрываю сегодня гештальты — усмехнулась.

На удивление, после разговора с Окуловой на душе было спокойно. Хотя почему — на удивление? Я всегда любила определенность и ясность. Тогда почему молчу с Фредериком, если беспокоюсь в связи с ним?

Скоро мне рожать и формально это будет его ребенок. То есть, если со мной что-то пойдет не так… Земмельвейс может не успеть к родам или не справится. В муже я уверена — он не оставит моего ребенка, но многое будет зависеть от женщины, которая появится потом рядом с ним.

Муж молча и виртуозно разделывал ножом и вилкой курицу. И я уже так умела, но делала это не настолько легко и красиво. Набрала в грудь воздуха, решаясь…

— На днях я была в городе, в «Отделе по новшествам» и случайно увидела вас. Хотела подойти, но вы были заняты какой-то женщиной, Фредерик.

— Думал, вы никогда не расскажете об этом, Таис, — неожиданно расплылся он в широкой улыбке, — я согласился с тем, чтобы патент был оформлен на вас. Не знаю, как скоро это случится, но теперь, думаю, намного быстрее. Не понимаю одного… — внимательно смотрел он на меня, отложив приборы: — Впрочем, это ваше право, хотя я предпочел бы, чтобы вы тогда подошли. А лучше — рассказали о своей задумке еще раньше.

— Не уверена была…

То есть… мою компетенцию и правомочность чиновники проверили? А криминала в том, что был с дамой, он не видит. Так может и не было его? Во всяком случае… легко выдохнула я — пытать его, загоняя иголки под ногти, уже не хотелось. Наоборот — я улыбалась, как и после разговора с Окуловой, чувствуя сразу и облегчение, и сожаление. Фиг тут поймешь.