— К сожалению, — комкала я в кулаке ткань домашнего платья, — нет, я хотела сказать…

— Что очень не ко времени, что — сложности… От этого любить меньше своего ребенка вы не станете. Вы просто оговорились и боитесь навредить ему даже словом… Я понимаю вас и приму его, дам свое имя — обещаю, — запустив руку в короткие волосы, Фредерик резко сжал их и даже дернул, будто заставляя себя выйти из транса. Заговорил резче, решительнее:

— Завтра я иду воевать за нас, Таис, за будущее вашего сына в том числе… детей. Это будет трудно, страх передним у меня… вот здесь, — прижал он кулак к сердцу, — и мне не стыдно признаться в этом. Трудно чувствовать себя вечно зависимым от чужого произвола, почти беспомощным перед ним, и поэтому… мне нужны гарантии. Сегодня я останусь в этом доме и буду ждать вас в постели. И вы придете, Таис, потому что речь идет о ваших детях. Наших. Я не отдам вам своих детей — меня не поймут… или сразувсё поймут. Мы с вами потеряем то, ради чего, собственно, всё и затеяно… но и это не так страшно — знавал я времена и похуже. Главное — я потеряю вас, а этого очень не хотелось бы. Не беспокойтесь, я не стану требовать от вас страсти. Вам придетсязаставить себя потерпеть меня — так мы подпишем своего рода договор. Почти кровью, — усмехнулся грустно, — давно следовало предложить вам это? — задумался.

Я тоже усмехнулась, чуть приходя в себя. Забавно… давно следовало, значит?

— А я пыталась! Но вы так дернулись… будто на вас кинулась змея! Тогда, здесь — я тронула ваши волосы, тоже подумала — а вдруг?..

Фредерик задумчиво повторил тот мой жест, провел рукой по светлым бакенбардам… Бесил!

— Вероятно, тогда я еще не был готов, не был уверен в себе. Простите, если разочаровал… и прикажите согреть для меня воды. Хочу помыться с дороги. Ганс внес мои вещи, я подниму их наверх… экипаж верну завтра.

— Делайте, как сочтете нужным… позовите ко мне Эльзу, — слепо выводила я пальцем узоры на столе… и вспомнила: — Постойте! Король знает… за мной наблюдал его человек в Бад-Урахе. Не имя моего… но сам факт — он знал, а я отрицать не стала — как месть вам… сорвалась — за Берлин. Это уже развод, Фредерик.

— Отнюдь. А то, что он что-то знает, подразумевалось само собой, Таис, — удивился муж, — неужели вы полагаете, что мои… эпизоды в Берлине, даже знай он о них, послужили бы поводом ко всей этой… суете? А вот то, что за вами наблюдали… Что именно пробудило его сомнения в нас с вами?

— Ничего. Совсем ничего… — пыталась я вспомнить и не находила причин.

Дав необходимые распоряжения, попыталась сосредоточиться и найти хоть какой-то выход. Фредерик не идиот… обязательно прислушается, если прозвучит разумно.

Но ничего подходящего в голову не шло, думать не получалось, опять голову забила вата и чувство — я с трудом сквозь нее продираюсь. Злиться тоже не получалось и в принципе… в принципе, я могла бы переступить через себя. Когда выбора нет — могла бы, если один раз… и забыть. Смогла бы я забыть? Я из будущего, а там к сексу относятся проще. Фредерик не противен мне и уверена — будет нежен. Насильник по сути… он будет нежен со мной.

Костя… допустим, я потяну здесь время… как-то смогу. И напишу ему. Он велел известить, если вдруг ребенок? Извещу. И что? Он только с дороги… сорвется опять со службы — для чего? На развенчание муж не согласится — ясно дал понять. Миром решить вопрос не получится, а значит будет скандал, а, чего доброго, и дуэль. В России они запрещены, здесь же продолжает существовать дуэльный кодекс и даже дуэльные комиссии… мать их! И даже если обойдется без драки… я представила всю эту суету, грязь, скандал… Позор для Кости и его семьи… для меня и детей. Для Фредерика… несмотря на его тупой сволочизм… подобного и для него не хотелось бы.

Нет, на огласку Костя не пойдет. Но что-то обязательно предпримет, а там неизвестно еще как сложится.

И нельзя ставить его перед таким выбором.

Отречение от престола, война с родителями, скандал на весь мир — ради чего, зачем? Ради бурной химической реакции? Гормоны отыграют свое, первая эйфория схлынет и включится мозг. Станет трезво оценивать плюсы и минусы… да все это мной уже сто раз передумано!

Я хорошо изучала эту эпоху и не помнила ни одного счастливого продолжения в случае мезальянса. По разным причинам, но всё рушилось раньше или позже. Разве что Константин Павлович и графиня Груздинская… и если Костя руководствуется этим примером, то совершенно напрасно. Последствия были и там, и последствия нехорошие — нарушение принципов сословного наследования и подрыв принципов государственного устройства вызвали смуту и дали повод к восстанию. Не говоря уже о расколе в семье... Костя жалел бы потом, обязательно жалел. Но и не только это… за державу обидно, конечно, но речь идет о моих детях. По закону Фредерик действительно имеет полное право не отдать их мне.

И то ли усталость, то ли тихое отчаяние… но сил не осталось.

С кухни слышался голос мужа… говорок Эльзы.

Даша металась внизу, готовя барину ванну — тащила простыню, полотенца, мыло с цветочным ароматом…

Я тихо поднялась в ее комнату — вчера мы опять перетащили сюда детскую кроватку.

Димка… Димитрий махал ручками, пытаясь дотянуться до яркой погремушки. Засмеялся и загулил, увидев меня. Я наклонилась и глубоко втянула в себя воздух, целуя нежную пахучую щечку. Уговаривая, осторожно отцепила крохотные пальчики, ухватившие мои волосы. Привычно уже сунула руку под попку, пробуя пеленку.

Смотрела, любуясь — моя единственная стабильность и неизменность, моя крохотная константа. Моя любимая гирька… И какая, по сути, разница — от кого он рожден?

Мимо неспешно проплывали дома Штутгарта, надежно стянутые узорами из балок мореного дерева. Гулкая утренняя тишина тесного переулка вскоре сменилась грохотом экипажей и повозок, стоило карете миновать Королевские ворота. Шум Нижней Кёнигштрассе ударил в уши и все продолжался — мучительный и непрерывный. Виной тому неравномерная структура мостовой или несовершенство колес и рессор… но сегодня этот шум, безжалостно наполняющий каждое утро центр города, Фредерик выносил с трудом — болела голова.

Не спал этой ночью вовсе и, бреясь, выглядел в зеркале соответственно — будто всю ночь его истязали, искусно не оставив на теле следов пыток. Чувствовал себя так же — измученным душевно, сил придавала только уверенность в своей правоте.

Вчерашним вечером Таис ждала его в своей спальне, одетая только в ночную сорочку. Стояла у окна и выглядела потерянной и опустошенной, усталой, как загнанный хищниками зверек. Услышав его, подалась навстречу. Взгляд светился надеждой. Сбиваясь, она опять заговорила, пытаясь убедить, и он терпеливо выслушал очередную глупость, начиная всерьез сомневаться в пресловутой разумности жены.

Нет, глупой она не была, но по какой-то причине будто не хотела понимать. Женщина, она жила своими эмоциями и чувствами, когда требовалось просто сесть и хорошо подумать.

Не понимала всей серьезности того, что случилось, хотя, кажется, объяснил он достаточно убедительно. Был слишком мягок? Скорее всего. С ней он всегда был излишне мягок. И опять она приняла это за слабость, позволяющую не принимать его во внимание.

Никто и никогда не узнает, чего стоило ему сдержаться и держаться потом, мягко объясняя ей свою правду — единственную на самом деле. Помогла выдержка, которой он учился всю жизнь, но разочарование в этой женщине было просто ошеломительным. А она хотела оставить все, как есть.

И опять говорила, говорила что-то, стоя у залитого лунным светом окна…

— Моя жена не будет романовской шлюхой, — тихо отрезал он, пресекая еще один виток выяснения отношений.

— Ах вот как вы меня видите?! — вспыхнула она.

— Подскажите тогда, как видите себя вы сами, — нейтрально предложил он.

— Зачем вы так? Я же понимаю — сейчас речь зайдет о том, что… что позволено Юпитеру, не позволено быку?