— Вы пошли в нее. Но она одинока! — припечатал мужчина.

— Отчего же? С ней был Миша… Михель фон Тромменау. Маменька знатного прусского рода — вы знаете это? Сейчас она учит племянника за свой счет в престижном учебном заведении. То есть, и денег вполне хватает. И не одинока она — с чего? Женщины не настолько нуждаются в мужском обществе. Миша убыл, прибыли мы. Зачем ей мужчина, который станет претендовать на ее власть, время и деньги, чего доброго?

— Время — безусловно, власть она и сама отдаст, — цедил сквозь зубы жандарм, — что касаемо денег, я легко прикуплю рядом еще парочку таких же имений, случись в том необходимость. Не стоит подозревать меня в меркантильности, Таисия Алексеевна.

— Я просто объясняю. Все это может перевесить — налаженная благополучная жизнь против того, что еще под большим вопросом — пускай даже влюбленности… маменька сильная женщина, она просто запретит себе вас.

Как запретила себе я. Забавно… откуда такое сходство, такая внутренняя похожесть без кровного родства и родительского воспитания соответственно? Та моя мама нуждалась во мне больше, чем я в ней. Да и нуждалась ли я? Отдавала долг, любила, но нуждалась вряд ли. Вот уж действительно — там была полная самодостаточность.

— К чему тогда разговор, Таисия Алексеевна? У вас есть какие-то соображения, раз вы желаете помочь мне?

— Не вам, вы никто мне… простите уж, Аркадий Архипович.

— Но вы сказали, что нравлюсь вам? — не уловил моего настроения собеседник. Улыбаться в ответ я не собиралась.

— Преувеличила, простите — производите хорошее впечатление. Для остального нужно время и возможность узнать вас лучше. Я хочу дать все это маменьке, пускай у нее будет время и возможность разобраться в себе, узнав вас лучше. Нет — значит нет. Переть нахрапом и диктовать ей свои желания не получится, а в остальном… посмотрим, на что вы окажетесь способны. Я уеду в Марьино, предоставив вам стратегический простор для ухаживаний. Отпусти те меня туда — мне это нужно. Сбегать мне некуда — в Европах неспокойно, а скоро будет и вовсе плохо. Марьино нужно мне, — повторила я, — маменька так же, как и император, настаивает на моем замужестве. Мне нужно время — отдохнуть от чужих требований, влияния… подумать, как именно я хочу и могу устроить дальнейшую свою жизнь.

— Когда вы планируете поездку?

— Как можно скорее. Пробыть там планирую месяца два — до конца сентября, — задумалась я, — но это не окончательно. Дайте надежного человека в сопровождение, я буду только рада. Но желательно, чтобы он был солидным и в возрасте.

— Понимаю. Еще одно — Юлия Олеговна… — задумчиво предположил Тушин, — предложите ей эту поездку. Очевидно же, что о компаньонке вы не подумали.

— Дороговато станет, — закусила я губу, — не то, чтобы я сильно ограничена в средствах, но новых поступлений еще ждать и ждать.

— Я сам оплачу ей услуги компаньонки! — решительно развернулся ко мне мужчина всем телом.

— Я-то соглашусь — почему нет? — пожала я плечами, — а вот с маменькой подобный командный тон недопустим, только оттолкнете ее этим.

— Простите, вы правы…

Этот день выдался утомительным и хлопотным. Тушин попросил показать имение, возможно рассчитывая остаться с дамой наедине, но фиг вам! Я тоже хотела посмотреть — лучше один раз самой увидеть и желательно в подробностях, а не мельком, проездом.

Оказалось, что выращивали здесь не только лен, но и озимую рожь — больше половины всей посевной площади. Немного пшеницы — для себя, яровая культура овса, кормовой ячмень…

— Отчего же — кормовой, Елизавета Якобовна? — интересовался Тушин.

— Пиво варить не обучена, — отрезала та, — а здесь у меня гречиха. Сею ее на самых худших землях… глушит сорняки, рыхлит землю…

Поездка оказалась полезной — я четко поняла, что чего точно не хочу, так это заниматься земледелием. Выращивать коз и коров тоже. В принципе, я понимала, что такое промывать шерсть, чесать ее, красить луковой шелухой, ореховой скорлупой, зверобоем… Но дальше не особо вслушивалась, уже определившись, что сельское хозяйство — не мое.

А вот рассмотреть деревню было интересно.

Старую русскую деревню я помнила такой, какой она была на ранних фотографиях — с потемневшими от времени бревнами подслеповатых «черных» изб, покосившимися заборами… но что показалось действительно удручающим — ни кустика, ни деревца рядом с домом или на общей улице. В чем дело — непонятно, но факт.

Но то ли фотографии врали… здесь, кроме любимых похоже местным людом рябин и черемух, росли кусты калины и черной смородины. Виднелись и плодовые деревья. Избы крыли соломой, но это не о бедности — частенько и дворянские усадьбы крыли ею же. А избы — да, они были темными, но убитыми не выглядели. Глинобитных же со скромной расшивкой в технике фахверк я насчитала одиннадцать штук — целая улица. Похоже отмечать так добросовестный труд стали еще при папеньке.

Вечером после ужина, уложив детей, я зашла в хозяйскую спальню. Маменька готовилась ко сну — в капоте на ночную сорочку сидела перед зеркалом. Ее горничная — средних лет, полненькая женщина, расчесывала барыне волосы на ночь.

— Выйди, Алена, можешь быть свободна, — велела я, — я сама здесь...

— К чему это, Тая? — насторожилась родительница, не протестуя, впрочем.

— Хочу без лишних ушей, — уже водила я щеткой по ее волосам.

— Ты о поездке? Я спокойна, только когда вы на глазах. Странность какая! Пока ты там была, как-то даже в голову не приходило. Привычна уже — когда ты в Смольном… А здесь будто с ума сошла, — прикрыла она глаза.

— Заскучаешь без нас? Тошно тебе тут одной?

— Вот-вот! Скажи еще — по-хо-ро-ни-ла себя для общества и света, — хмыкнула она.

— Не скажу. Но к господину жандарму все-таки присмотрись.

— Жандарму, Тая! — дернулась она.

— Осторожно, полголовы выдеру!.. Да, мама — к жандарму. Отчего такое предубеждение? Ты не революционерка, а сотрудники ведомства графа Орлова не столько «карают и не допущают», сколько работают над совершенствованием чиновничьего аппарата, чтобы тот в полной мере служил интересам государства.

— Не сватай меня, Тая, — тоскливо вздохнула маменька, разглядывая себя, впрочем, в зеркале и поправляя волосы надо лбом.

— Ни в коем разе! — отмахнулась я, — еще и вечером — ты что? Принимать серьезные решения ночью нельзя, ночь плохой советчик.

Прозвучало, наверное, слишком печально, потому что она отобрала щетку, встала и обняла меня.

— Я знаю как это — терять… — и сразу заговорила живее, будто затирая тему: — А Димитрий-то, Димитрий наш!

— Что, мама? — улыбалась я.

— Бабенькой меня назвал! Бабенька… это же такая прелесть, не находишь?

— Нахожу. Я поеду в Марьино, мама.

— Езжай, — расстроено взмахнула она рукой, — иди — поспи… день был суетным. Завтра договорим, дай мне примириться со всем этим.

Поцеловав ее на ночь, я ушла.

А через неделю мы уже выезжали — поездом из трех экипажей. Две обычных кареты и одна большая дорожная — похожая на ту, в которой я ехала когда-то в Вюртемберг.

Поездка в Польшу действительно планировалась. Причин было много, в том числе волна революционных выступлений в Европе и мартовский императорский манифест в связи с этим — он получился немного… слишком. Непререкаемый и даже ультимативный тон вызвал недоумение в Европах и опасения в самой России.

Предназначено же обращение было в первую очередь полякам. Все случилось очень некстати… совпало крайне неудачно: в начале 48 года император решил лично заняться польскими дворянами и проверить их отношение к государственной службе. Приказал составить списки поляков в возрасте от 18 до 30 лет, которые прошли проверку дворянского достоинства, но нигде не служили. На основе этого списка запретил этим людям занимать какие-либо посты в Польше или Западных губерниях.

И не было здесь сложного умысла — он всего лишь стремился приблизить управление Царством Польским к общеимперскому порядку.