— Что, Ваше сиятельство? — взяла я малыша на руки, щупая пеленку: — Еще сухо, так по какому поводу кипеш?

Заглянула в глазки и замерла — он смотрел на меня. Не как раньше — рассеянно и будто сквозь, а прямо на меня... и улыбался. Мне.

— Ты ужевидишь меня? — прошептала я, обнимая и прислоняя кроху к себе… придерживая щекой его головку: — И я тебя вижу, солнце…

Что-то со мной делалось, что-то очень сильное…

В той жизни я сильно недобрала. Романтики, эмоций, счастья. И в этой недобрала. Мало было таких моментов, да и те лучше забыть. Но память все подбрасывала неуместные картинки из недавнего прошлого то в сны, то в явь. Бережно хранила их как раз по той причине, что редкость — слишком мало их. Но, пожалуй, сейчас мне уже и без надобности все это… туманное и невнятное.

Все, что нужно, уже было здесь — рядом со мной.

Взошло солнце, чуть помедлило и заглянуло наконец в окна королевского кабинета, сразу же сделав его продолжением весеннего дня.

Темные дубовые панели мягко засветились, мрачные батальные картины и вовсе потерялись в солнечных отблесках, отражая их подобно зеркалам. Светлый паркет сиял, оттенок мебельной обивки и торжественного обрамления окон, почти белый в свете свечей, сейчас напоминал первую дымку весеннего пробуждения над кронами деревьев.

Хозяин кабинета резко отложил бумаги в сторону и откинулся всем телом, расслабившись в полу-кресле и прикрыв глаза. Но и глубокие размышления не привели к искомому результату. Требовалось понять, но Вильгельм не понимал.

Не понимал человека, приславшего эти бумаги и своего отношения к этому человеку. Раньше думал, что во всем разобрался и успокоился по этому поводу. Но вот опять… Впечатление такое, что это не он определяет формат… пускай даже — деловых отношений с фрау цу Гогенлоэ-Ингельфинген, а она периодически дергает его за ниточки, как марионетку, не давая позабыть о своем существовании.

С ней с самого начала было непонятно.

Даже то, чем эта женщина не просто привлекла однажды его высочайшее внимание, но и продолжает занимать его.

Здесь не было мужского интереса, с некоторых пор король был неизменно верен своей любовнице — это экономило силы и время. Его занимало другое — странности… причем почти во всем, что касалось Таис. Начиная с сомнительной причины ее появления в Вюртемберге до загадочного смысла вот этих самых бумаг. Да и, кроме того, было полно… будто и мелочей, но очень говорящих мелочей. Картинка складывалась постепенно и как бы даже сложилась в конце концов — когда-то так же держалась Катрин в его присутствии — просто, независимо, но с естественным, врожденным достоинством. Но то — королева и его любимая женщина. Ее статус сам собой предполагал почти полную вседозволенность. Здесь же… и ладно бы просто схожее поведение! Но что значит вот это вот?.. — смахнул он бумаги в ящик письменного стола и позвонил в колокольчик.

— Где сейчас кронпринцесса? Если во дворце, немедленно пригласите Ее высочество ко мне. И… накрыть малый дамский стол. Здесь.

— Будет сделано, Ваше королевское величество, — прошелестело в ответ.

Вскоре за дверью послышался легкий перестук каблучков. Мужчина встал и прошел, чтобы встретить невестку у двери. Проводил ее к креслу у своего стола, пригласил присесть и сразу начал с главного, пристально глядя в голубые глаза:

— Сейчас принесут чай и что-то еще… Мне нужно знать все о фрау цу Гогенлоэ-Ингельфинген! До сих пор вашей фрейлине, не так ли?

— Верно, Ваше величество, но Таис не получает жалования, — выпрямилась в кресле кронпринцесса. Лицо ее мигом приняло особенно невозмутимое выражение, будто эта женщина готовилась к обороне… или кого-то защищать.

— Я не об этом! — бросил раздраженно Вильгельм, — жалование своему Двору платите вы и меня не интересует — кому и сколько. Расскажите о ней все, что знаете. Предупреждаю сразу — это важно.

Выслушав краткий рассказ, король покачал головой.

— Этого недостаточно. Не верю, что вы не замечали за ней странностей.

— Таис умна, талантлива, но да — имеет способности сродни мужским, — слегка растерялась Ольга, — она легко говорит на… вашем — мужском языке. Мне трудно определить в чем еще ее странности, Ваше величество. Возможно, это и не странности вовсе, а особенности ее личности и характера?

— Вы за этим так упорно держите ее подле себя — что она рассуждает, как мужчина? — ровно уточнил король.

— Нет, конечно же нет! — нервно щелкнул веер в тонких пальцах и затрепетал, волнуя темные локоны на женской головке.

Раздался короткий стук в дверь и в комнате ненадолго установилась тишина, прерываемая только тихими звуками шагов и легким позвякиванием. Слуга провел и оставил сервированный сладостями столик возле женского кресла, налил в чашку чаю и сразу же удалился.

— Угощайтесь, — кратко пригласил хозяин кабинета, — вы нервничаете из-за нашего пристального интереса к фрау Таис?

— Знаете, я нервничаю… сама сейчас пытаюсь понять — зачем держу ее у себя, — задумчиво кивнула Ольга, вежливо пригубив чашку чая: — Может потому… что она будто и не видит во мне царственную особу?

— Кажется и в нас она ее не видит, — хмыкнул король и даже слегка расслабился: — Но разве это не наглость с ее стороны?

— А разве вам не хотелось, чтобы хоть иногда в вас видели просто человека? Не все, но те, кто вам действительно небезразличен или даже дорог… и неважно по какой причине — как друг, помощник или может слуга. Он ничего не просит у вас и не ждет милостей. И подлости также не ждет, не считая вас способным на нее. Ваши слабости и преимущества не имеют для этого человека значения, потому что вы интересны ему любым. Он принимает в вас участие, дорожит вами, переживает за вас. С ним можно быть откровенным… почти полностью. У меня мало таких людей, почти нет. А Таис… она не просто держится на равных, Ваше величество, она всех вокруг вовлекает в подобное же состояние. Полагаю, неумышленно и…

— И глупо, — подтвердил король, — неужели в ваших Институтах не учат девиц вести себя учтиво и примерно?

— Отчего же… она вполне учтива. Я никогда не видела в ее ко мне отношении оскорбления, более того — мне приятно ее общество и атмосфера, которую она создает вокруг себя.

— Или возможно, кронпринцесса… вы просто устали от положения, которое занимаете? — вкрадчиво поинтересовался Вильгельм.

— Полагаю… и к вам иногда приходит понимание того же, Ваше величество, но я помню о своем долге и всегда помнила, — встала Ольга с кресла, тут же приседая в поклоне.

— Способности вашей фрейлины заразны, по всей видимости, — процедил Вильгельм, — а ваш долг состоит в том, чтобы родить королевству наследника, здесь вы только за этим. Возможно атмосфера… материнства, которую распространяет вокруг себя ваша фрейлина, окажется не менее заразной? Как-то же у них получилось?! — сорвался он и быстро отвернулся, стараясь успокоиться. Отдышавшись, взглянул на невестку, замершую у стола: — Когда вы ждете фрау Таис ко двору?

— Фрау Таис не так давно родила, и необходимости в ее присутствии во дворце я не вижу.

— Родила она достаточно давно. Ступайте. Я сам вызову ее.

— В связи с чем, Ваше величество? Простите за такую подробность, но она кормит сына сама и…

— Катрин делала так же и вполне способна была при этом разговаривать. Младенец с нянькой подождет в ее покоях… вы же предоставили фрау Таис покои при своей особе?

— Обязательно. Я поняла вас, Ваше величество. Позвольте удалиться? — присела Ольга в глубоком поклоне.

— Ступайте, — отвернулся король, подходя к окну.

Трудно держать себя в руках, когда тебя держат за дурака. Трудно день за днем играть роль этого дурака и да — он устал от этого и от всего прочего также устал. С некоторыми вещами ничего, к сожалению, уже не поделаешь, но какие-то моменты должны и даже обязаны обрести смысл — есть то, что ему вполне еще по силам…

Через две недели король давал обед — небольшой, всего на двенадцать персон. Не прием в полном смысле этого слова, но жест внимания и показатель особого королевского расположения. Насколько особого, в процессе всегда давал понять он сам. Слова, взгляды, жесты и просто выражение королевского лица ловили и старались быть полезными без напоминания, угадывая и всячески демонстрируя свою нужность и понятливость. Это не было раболепием, но требовалось для экономии сил и времени.