Мы договорились ехать завтра смотреть одну из местных клиник – просто для примера. Привлекли к разговору Анну Алексеевну…

Уходя вечером домой, я чувствовала себя… на коне, скажем так.

Попав сюда, я не в состоянии была изменить ситуацию. «…Дай мне, Господи, принять то, что изменить нельзя…» Я и приняла, изменившись сама. И эта версия меня после такого… апгрейда нравилась мне. Я не тонкая и не сложная, и даже не слишком умная – просто знаю… просто хорошо училась, а училась я почти всю ту жизнь. А еще оказалось - умею приспосабливаться и здесь раздвинула свои границы, позволяя себе больше. Вижу теперь гораздо дальше и мне не страшно, хотя впереди мало хорошего. Я научилась жить одним днем и даже минутами, проживая их без потерь и в целом осталась собой, и это улучшенная версия меня. Да на мне смело можно ставить знак качества!

И только проходя по вестибюлю и встретив там входящего во дворец Карла со свитой, присев в положенном поклоне в ответ на его приветливую улыбку… я выходила из него уже далеко не в таком радужном настроении.

Просто пришло в голову, глядя на него. Просто я вспомнила…

Моей вины будто и не было, разве что косвенная. Но, нечаянно очаровав собой Константина Николаевна, я невольно исключила его брак с Алекс Иосифовной. И будто ничего плохого нет в этом - она испоганила бы потом ему жизнь, но… Теперь не родятся их дети. Не самые счастливые, в общем-то дети. Разочаровавшись в жене, Константин мало бывал дома и ласков с ними не был, а Александре Иосифовне вообще было не до них – духов вызывала да гуляла направо-налево.

Будто все и к лучшему, но у них родилась бы Верочка – девочка с проблемами психики, предположительно приобретенной истерией. Она вела себя ужасно, даже бросалась с ножом на слуг. Считалась позором правящей семьи и от нее просто избавились, согласившись с предложением Ольги взять племянницу к себе.

Это стало единственным, примиряющим ее с Карлом – девочка, которую они оба полюбили, как свою. Воспитывая ее в безграничной любви и вместе с тем строгости, Ольга выправила то ли плохую генетику (вполне возможно причиной психических нарушений было то самое близкородственное скрещивание), то ли издержки воспитания нерадивой матери и нянек. Вера выросла, вышла замуж, подарила Ольге внуков.

Это для них писала она свои мемуары… или записки. Делясь опытом прожитого и слегка приукрашивая свою действительность, потому что все неприятности в итоге оказались преодолимы, с ними можно было смириться. Ведь у нее появился ребенок, ее дочь уже по сути – Верочка…

Нет, мне не хотелось рвать на себе волосы и причитать, как уже случалось – что же я наделала?! Костя сделал выбор сам, избежав ошибки, исковеркавшей ему в прошлом жизнь.

Но… что же я наделала?! Да, история менялась и хотелось верить, что в лучшую сторону, но сколько еще вот таких побочек в ней нарисуется? Смогу ли я что-то исправить в итоге... предотвратить, пока неизвестно. Но что одного человека - замечательную женщину, совсем небезразличную мне, я сделала несчастной, это похоже факт...

*** С ПРАЗДНИКОМ!!! С ДНЕМ ПОБЕДЫ ВАС ВСЕХ! МИРА ВСЕМ НАМ.

То, что случилось с ним и теперь продолжалось, можно было назвать «штормом» и «затишьем». Ночь с Таис – шторм, он поднял из глубины скрытое в нем ранее, перемешал прежнее понимание жизни с нынешним, обескуражил и даже слегка сбил с толку. Но копаться в себе в попытке понять случившиеся перемены, было уже как бы и не нужно, потому что сразу случилось послештормовое затишье.

Не штиль – опасное во всех отношениях явление, нет – слабый ветер. Идеально, чтобы оправиться от шторма.

Понимание правильности и предопределенности случившегося, спокойствие и умиротворение… Крылья, уверенно и свободно развернувшиеся за спиной настоящего мужчины, преодолевшего еще один уровень понимания себя. Разумное равновесие в этом ощущении… безоговорочная уверенность в своих силах, окончательное осознание верности цели.

Нет, Мэри… больше не гадкий утенок – сокол, мощно взметнувшийся с высокой скалы в еще более высокое небо.

- Вероятно, это и есть окончательное становление личности, так это и происходит, - произнес он вслух.

- М-да? Да-да… - раздалось рядом отстраненно.

Константин озабоченно покосился на товарища.

Сейчас можно было говорить что угодно, нести абсолютную ересь – Шкурятин реагировал на одну только тему, на конкретные слова, касающиеся исключительно нового оружия. Да и в этом случае похоже с трудом вытаскивал себя из раздумий. Не расставался с книгой большого формата… впрочем, уже только ее обложкой, потом у что листы были безжалостно выдраны, а меж обложками разместились чертежи «пулемета», с которыми он не расставался даже ночью, кладя их под подушку.

Костя же пока только осознавал значимость нового изобретения, с трудом пробиваясь сквозь здравый смысл в сторону невероятного. А именно – восемнадцатилетняя девочка… легко и буквально походя… а скорее – порхая по самым верхам, изобрела новое оружие, способное перевернуть картину любого происходящего на этот момент в мире вооруженного противостояния.

Заставляя себя размышлять о вещах практичных, старательно давил в себе тоску по ней.

Расстояние, все увеличивающееся между ними, расстраивало и напрягало, заставляя мечтать об иных скоростях – да той же железной дороге. Или о пароходном передвижении по всей длине Дуная. Будь железная дорога проложена меж Штутгартом и Крымом или курсируй по Дунаю те же пароходы… и раз в месяц хотя бы, но они могли бы видеться.

Прогресс еще не шагнул так далеко, и средства передвижения мужчинам пришлось комбинировать. Если ранее они путешествовали с относительным комфортом, то сейчас все подчинялось соображениям скорости.

Вначале они добрались пассажирским дилижансом до Вены, не имея намерений задерживаться в Австрии – наблюдательный интерес в обоих иссяк под влиянием последних событий. У каждого по разной причине, но так было. Вена интересовала их, как станция речных пароходов.

Погрузившись на один из них, курсировавших между Веной и Белградом – «Мария-Анна», Константин много часов провел, наблюдая проплывающие берега, тронутые уже всерьез подступающей осенью.

Ранее где-то здесь проходила северная граница Древнеримской империи. Римляне обустроили вдоль нее знаменитый «лимес» - систему укреплений с крепостными стенами и рвами. На большом его протяжении частью этой системы был сам Дунай. Стоя на палубе и медленно проходя мимо, Костя увидел одну из наблюдательных башен, восстановленную в память о том времени. Рядом, на палубе, обсуждали постройку несколько пассажиров. Обратились к нему, и Константин нехотя поддержал разговор, постепенно увлекаясь – двое из этих мужчин следовали в Измаил, а это почти по пути.

Он только на ночь и спускался в тесную каюту, где пребывал в раздумьях каплей. В основном делал он это лежа – закинув руки за голову и глядя в никуда.

- А вы как полагаете, Константин Николаевич? - временно ожил Шкурятин в один из дней: - Таисия Алексеевна, возможно, ошиблась? Нет, таковое невероятно… просто я вовремя не сообразил уточниться у нее, а она не успела объяснить, - беспокоился мужчина, - ежели разговор о капсюле, пробиваемым механизмом подачи, то речь ведь идет уже не столько о пуле? Потому что капсюля при ней не имеется. То есть… существует некая необходимость… воссоединить капсюль и пулю? Сплавить в единое целое, так сказать, а иначе все прочее бессмысленно.

- Вы полагаете… пороховой заряд, капсюль и пулю следует совместить, заключив в общую оболочку? – задумался Константин, но это и все, что он успел.

Пробормотав что-то наподобие «да вы никак одного поля…» товарищ почти совсем выпал из жизни, дни напролет вычерчивая что-то карандашом на бумаге и производя математические действия – рассчитывая меру порохового заряда. Иногда правда выплывал из этого состояния и странно, будто даже смущенно улыбался… или до предела устало. Случалось, Константин заставал его уснувшим среди дня. Просыпался каплей резко, будто даже испуганно и сразу хватался за свои чертежи.