— Хорошо. Тогда… еще одно необходимо выяснить — завтра по случаю Рождества королевский прием в Новом замке. И пускай я лишь почетная фрейлина Ольги Николаевны, но игнорировать ее приглашение никак не смогу — оно сделано на бумаге, официально. Все письменные приглашения сдаются и отслеживаются на входе, далее следует доклад… Я могу написать ей завтра с утра и просить составить приглашение на твое имя. Уверена — она не откажет, — всматривалась я в застывшее, как маска, лицо мужчины.

— С некоторых пор мне совершенно неинтересны светские приемы, — прозвучало… нет — будто пахнуло на меня могильным холодом.

— Объяснись будь добр, — тихо попросила я, — и прости, я нарушаю все мыслимые законы гостеприимства — опять вывожу тебя на трудный разговор, когда мы едва знакомы. Но мне необходимо понять.

— Так и не стоит выводить... — прозвучало донельзя спокойно, — лучше познакомь меня с сыном.

Я согласно кивнула, изо всех сил демонстрируя уверенность и такое же высочайшее спокойствие. Пожалуй, что да — достаточно, дальше точно — перебор…

Ночью, уже лежа в постели, я анализировала свои чувства и впечатления.

Разочарование? Нет, его не было. Впечатление от личности Барятинского было только самое лучшее. А вот то, что его любовь к Ольге не отвечала моим понятиям… Он должен бы использовать каждую возможность, каждое мгновение, чтобы насладиться ее видом, голосом… в который раз попробовать убедить ее в своих чувствах.

То ли смеяться, то ли плакать хотелось и я выбрала второе.

Чувствовала себя сейчас Варей или даже Аней — наивной ромашкой, юной фрейлиной Высочайшего двора с устойчивым понятием о незыблемости чувств и торжестве вечной любви. Нет ее, получается? А моя? Тоже неважно, так же пройдет со временем?

Зачем тогда все это — гормоны… идентичность чувств, торжество и восторг тел? Готовность горы свернуть и за горизонт с ним… патроны ему подавать? У них так же было? А то и в разы сильнее, раз сквозь века дошло… Любили, точно любили. А теперь что, получается — все в топку?

Душевная боль и раны всегда страшнее телесных, те хотя бы видны. Внутренний же мир штука настолько хрупкая и тонкая… впервые, пожалуй, я настолько держала себя «в узде», боясь нарушить тот хрупкий баланс, который эти двое построили и удерживали в себе, идя по жизни уже врозь.

Какими силами, какой ценой? Я видела Барятинского на той свадьбе и сейчас — он справился и дальше намерен справляться со своими чувствами. И может для него хуже раскаленного стекла в руке — отказаться ее видеть. Или время все-таки лечит и от любви в том числе?

Насколько хватит моей выдержки и благих намерений, я и сама не знала, поскольку явно же я человек настроения. А сейчас и тем более.

Я могла бы рассказать ему о фиктивности брака Ольги и причине, по которой она пошла на союз с Карлом. Скорее всего, это польстило бы и даже толкнуло на поступок… но какой? И потом, тогда мне пришлось бы выдать тайну Карла — никто в здравом уме не поверит, что красивые и здоровые молодые люди не делают вещей естественных и даже необходимых для продолжения рода.

Но имела ли я такое право?..

Возле Нового замка не наблюдалось того столпотворения карет, что в прошлый раз. Экипажи спокойно подъезжали к парадному входу и, оставив там пассажиров, неспешно отъезжали, давая место следующим. Очередь похоже иссякала — я подъехала в числе последних гостей, так что и ждала недолго.

Воспользовавшись помощью молодого лакея, с каретной ступеньки я сразу шагнула на ступень парадного и остановилась, словив странное ощущение — что-то здесь было не так. Знакомый шум отъезжающего экипажа, лошадиное фырканье, тихий цокот копыт… Отдав свое приглашение пожилому, солидного вида мужчине в дворцовой ливрее, я внимательно огляделась, не спеша войти во дворец и стараясь понять…

Величественный дворцовый комплекс в стиле позднего барокко все так же обнимал собой дворцовую площадь, светились окна Мраморного зала, бросая световые блики на влажную от тумана брусчатку… слишком яркие, пожалуй, блики. И световые пятна фонарей… в туманной свете сумерек они выглядели неестественно яркими для этого времени суток. А свет их отдавал голубым неоном.

Твою же…

Скользнув в прорезь теплой накидки, рука потянулась к горлу, наткнулась на меховую опушку… дышалось трудно, бросило в жар. Я скинула с головы опушенный лисой капюшон и дернула застежку. К декольте прихлынул холод, а заодно и мозг включился.

Первые электрические фонари были установлены в Париже в ознаменование открытия Всемирной выставки. И случится это в 78 году. А в семьдесят девятом Эдисон представит миру первую электрическую лампочку. И свет ее будет теплым, желтоватым. Тогда что за гадство здесь творится?!

— Прошу вас, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген? — слегка склонился передо мной мужик в ливрее.

— А… да, благодарю вас. Простите, а это что — новые газовые фонари? — сделала я удивленные глаза.

— О нет… но об этом будет объявлено королем — сюрприз.

Господи! Ну неужели правда — эфир?

— Где я могу освежиться перед приемом? — чувствовала я, как резко повлажнели подмышки.

— Вас проводят, — кивнул мужчина девушке в крохотном белом переднике на форменном ливрейном платье и отвернулся к следующим гостям.

Обтерев себя влажной теплой салфеткой, сильно пахнущей лимоном, я еще постояла с голым торсом. Высыхала, пока девочка, извернувшись, подшивала мне новые подмышники… Потом еще плеснула в лицо ледяной водой, чувствуя, что понемногу прихожу в себя. Не совсем понимая уже — с чего такая экспрессия, почти ментальный удар?

Прошел год… почти полтора. Задание ученым было поставлено — конкретное, четкое. Еще при герре Людвиге, Царствие ему небесное, был тот разговор — с упоминанием эфира и аккумуляторов. Ученые работали все это время — с Вильгельмом особо не забалуешь. А у нас тогда что, в России?

Бело-бежевый мраморный зал был наполнен гостями, но прошлой толчеи и близко не наблюдалось — сейчас здесь находилось человек сто, может сто пятьдесят, но не больше. Помещение традиционно украсили высокими елями и пальмами в кадках. Перед большим парадным камином гости оживленно общались, собравшись группками. Порхали веера, слышался деликатный женский смех и тихий гул низких мужских голосов. Вторую половину зала занимали изысканно убранные столы, оставляющие широкий проход от входной двери.

Как и принято, еды подано еще не было и, кроме скатертей в пол и салфеток, обнимающих крохотные еловые веточки, их украшали только хрустальные емкости со спиртным, цветы в вазах, фруктовницы, хлебницы и персональный столовый фарфор. Градация его по цвету присутствовала согласно табличкам с именами приглашенных.

Соседний зал в этот раз не был задействован — освещение в нем оставалось тусклым, три широких остекленных двери туда были закрыты. Тяжелые люстры по-прежнему стекали с потолка, бликуя хрусталем, но свечи зажжены не были. На всем протяжении балкона, опоясывающего бальный зал, с него свисали небольшие шары и от них шел как раз-таки теплый желтоватый, но достаточно яркий свет. Скорее всего, стекло светильников было чем-то окрашено.

Руки подрагивали, и я раскрыла веер — хоть какая-то им работа.

Поискав взглядом и найдя Горчакова, направилась к нему, вежливо здороваясь с немногими знакомыми или молча, с приклеенной на лице улыбкой, огибая незнакомых гостей.

— Александр Михайлович, вы нужны мне, — прозвучало излишне напряженно, а потому и слишком громко. На нас оглянулись.

— Есть известия из России, — широко улыбнулась я в ответ на взгляды и заработала веером. Он замельтешил перед глазами любопытных... и стало неинтересно? А я увлекла посла к мраморной колонне и требовательно уставилась на него. Но теперь говорила тихо, почти шепотом:

— Фонари. И лампы здесь — вы это заметили? Эфир, Александр Михайлович, Вильгельм нашел способ его применения. А мы? Что слышно об этом из России?

— С праздником вас! А почему вы знаете обо всем этом, Таисия Алексеевна? — оглядев светильники, наконец заговорил Горчаков.