— Пожалуй, есть у меня одн а вещь… тонко чувствующим и понимающим людям она будет интересна, — согласилась я исполнить еще что-нибудь.

На этот раз настороженность отсутствовала, моего выступления ждали. И села я так, чтобы видеть Николаи, смотреть ему в глаза. Этот человек просто выполнял поручение, но так или иначе был сопричастен всему тому, что сделали с моим мужем. И только совесть людей, успевших узнать его, только их порядочность как-то сгладила то, что могло стать для человека настоящей трагедией.

— Стояла очередь за радостью, — тихо перебирала я струны, — там продавались чудеса...

Там торговали даже жадностью -

Товар ушёл за полчаса.

Купить любовь могли влюблённые,

Коль деньги есть — любой каприз!

Свободу купят разведённые,

За лавры платит вокалист…

В тишине, упавшей на зал, слышалось, казалось даже дыхание многих людей, собравшихся здесь.

— А на рынке душ, на ярмарке судеб, — привычно прикрыла я глаза под звон струн, — всё на продажу — выбирай!

Кто-то счастье здесь себе добудет,

Кто-то здесь отыщет рай.

А на рынке душ, где шум и давка,

Ценники на всё висят.

Только совесть пылью на прилавке -

И даром ее не хотят.

Тишина стала абсолютной, а я открыла глаза и в упор смотрела на императорского флигель-адъютанта:

— Стояли женщины за нежностью,

Да что стояли?! Напролом!

Большая очередь за внешностью,

Намного меньше — за умом.

Там продают высокомерие,

Мужчины тоже хороши –

Они за женское доверие

Платили жалкие гроши…

Мужчина не отводил взгляд. А я исключила из текста спорную, неподходящую этому времени часть:

— За славой бездари гоняются,

Талант сегодня нипочём.

Там злые хищно улыбаются

За чьим-то преданным плечом.

Там шум и гам, там покупается

Все, что угодно и ничто.

За лицемерием толкаются...

И лишь за совестью... никто.

Никто...

Лишь за совестью — никто.

Тишину в зале, казалось, можно было резать ножом. И многие, многие взгляды, я уверена — были направлены туда же, что и мой. Николаи упорно не отводил взгляда.

— А на рынке душ, на ярмарке судеб... — смотрела я на него, — ценники на всё висят.

Только совесть пылью на прилавке…

Её и даром не хотят, — закончила я почти шепотом и отвела наконец взгляд от несчастного мужика.

Вряд ли исполнением этой песни я испортила аппетит у большинства находящихся здесь мужчин. Вскоре разговоры возобновились, но никто не обозначил своего отношения к услышанному — аплодисменты и так указали на него со всей определенностью. Для приличия мы с Сергеем еще оставались некоторое время на подобии фуршета, но быстро откланялись, указав будто бы уважительную причину — ждут дети.

Они давно спали.

Открытая коляска, которой мы воспользовались, чтобы добраться до дома, давала увидеть белый город, купающийся в темноте летней южной ночи. Пахло морем. Деревья высились таинственными глыбами. Темное, как чернила, небо было усыпано миллиардами звезд.

Млечный путь здесь не шел ни в какое сравнение с тем — только слегка видимым на севере. Яркой широкой полосой он расчертил небосвод надвое. Где-то там рождались и умирали миры и звезды, алчно разевали рты черные дыры, мчались в бесконечность кометы и падали, сгорая в атмосфере, метеоры…

Мы молчали и держались на расстоянии друг от друга.

Сунув монету извозчику, Сергей первым пошел к дому. Я — за ним, прекрасно понимая и чувствуя его состояние. Ни о какой ванне дополнительно речь понятно уже не шла… В гостиной он молча развернулся и подхватил меня на руки, понес в нашу комнату. Быстро и со знанием дела расшнуровал корсет платья. Сцепив зубы так, что они скрипнули, осторожным движением спустил его с моих плеч, обнажая грудь…

Только одно я услышала до того, как меня бережно опустили на кровать:

— Дождался…

И прозрачные старческие глаза вспомнились, голос, как шепот сухих листьев:

— Он дождался меня. Да…

*** "Стояла очередь за радостью" — Аленка.

В какой-то момент стало очевидно — Шонурову следовало устранить еще тогда, после первого упоминания ею эфира.

Но виноват — по-человечески пожалел: сообразительная, любознательная девица… жаль только, что дура. Но она уезжала и, казалось бы — на этом все. Как-то обозначить свою реакцию на ее слова он должен был… вот и сделал, чтобы не привлекать лишнего внимания. Да и опытные физические и механические мастерские при университетах не самое плохое решение. И даже идею с освещением посредством эфира он признал неплохой, поручив правда это дело пресловутому Дучиньскому. Тот благополучно сжег фрейлинский домик и на этом, казалось бы, все и заглохло.

Так нет же!

В Вюртемберге, очевидно, Шонурова пела об эфире еще вдохновеннее и сподвигла-таки… Знал бы чем обернется — взял бы грех на душу, но теперь время упущено.

Теперь уже нельзя было делать вид, что девица несла бред, пришлось и себе подтолкнуть исследования на тему эфира. И куда все заведет, одному Господу ведомо — перекрестился император и прошелся по малому кабинету.

Это раньше, когда еще не существовало периодической печати, его предшественникам легко и просто было прятать тайны. Всего-то замолчать их… или вон — свозили возами с церквей и скитов все документы, что нашлись, вплоть до церковно-приходских книг. Грузили все рукописное и печатное — свитки, книги, пергаменты... Исполнителям даже запрещено было любопытствовать, отвечают ли бумаги требованию об уничтожении. Горело все.

Попробовали бы сейчас провернуть то же самое — когда газетные листы уже, обзоры, бюллетени… проныры репортеры и когда-то успевшие стать известными публицисты. Цензура в России и так свирепствует — пускай бы и продолжали думать, что исключительно из политических соображений. И рукописи тоже будто бы жгли, чтобы исключить сомнения на право Романовых на царствование — бредово звучит, но опять же — пускай бы! Хотя процедура избрания новой династии Земским Собором была соблюдена в точности и являлась следствием предыдущих смутных лет — стране требовалась, наконец, законная власть.

Каждый из российских самодержцев, взойдя на престол, знакомился с ранее недоступными для него секретными документами — тайнами российского трона.

О Пугачевском восстании, к примеру. И о том единственным, что объясняло отсутствие старых лесов начиная с Урала и до самой Аляски, а также появление там круглых провалов в земле и таких же идеально круглых озер. А еще становились понятны причины страшного голода 1600–1603 годов. Того самого, когда три года не было солнца и лета.

Благо, позже этому нашли хорошее объяснение — якобы где-то извергся очередной вулкан. Только самое мощное извержение, известное на этот день человечеству, случилось в 1815 году и это был вулкан Тамбора, пепел которого на год затмил собой солнце. И затруднения с урожаем продолжались только год. А вот в 1600–1601 горела Сибирь и дым пожаров на три года закрыл собой солнце. А причиной тому тот самый эфир, называемый в те времена конечно же как-то иначе. Вернее — оружие из него, которое то ли изобрели местные умники, то ли это наследие совсем далеких предков. Сейчас уже не узнать — пожгли и вправду все, до чего дотянулись.

Сказки о якобы великой стране Тартарии, погибшей в огне пожаров, не выдерживали никакой критики — уж ему ли, российскому самодержцу не знать, существовал ли на самом деле могучий восточный сосед? Люди в Сибири жили, заселена, где больше, а где меньше, она тогда была — где оседлыми, где кочевыми племенами, где своими — русскими, что не приняли христианство или же, приняв его, крестились двумя перстами. Пугачевцы были из них и не государственности требовали, а жечь, грабить и истреблять дворян, да чтобы цари на немках не женились.

Эти истории о сибирских пожарах со временем уже не так и страшили вновь принявших престол самодержцев. Ну, было и было — давно. Забылось бы все, уже забывалось — леса молодые в Сибири поднимались, но… видимо какой-то отбор документов перед их сожжением все же был, потому как рецепт либо схема изготовления того оружия всплыла и следующий раз полыхнуло не так давно — в 1812 году в Москве.