Со старинными документами император ознакомился, как и положено — только вступив на царствование. Сопоставил то, что внимательно изучил... что запомнил и о чем случайно знал… и вот тут волосы встали дыбом. Вот это действительно было страшно, так как сильно походило на правду.

Очевидно, кровавый кошмар Аустерлицкой катастрофы навсегда поселил в душе брата страх и уверил в непобедимости Буонапарте. В том смысле, что победить корсиканское чудовище обычными средствами будто бы невозможно. Что и подтолкнуло брата к поиску необычных способов, гарантирующих победу.

Незачем было французам поджигать Москву. Впереди зима, а от Москвы до Парижа шестьсот шестьдесят шесть лье по разграбленной уже дороге. Помимо прочего, Москва была нужна Наполеону в качестве разменной монеты на предстоящих переговорах о мире. Но в первую же ночь оккупации с 14-го на 15-е сентября большой огненный шар спустился над дворцом князя Трубецкого и поджёг это строение. Вспыхнувшие затем пожары был объяснены поджогами, хотя и русским они были не просто ни к чему — в Москве оставались десятки тысяч раненых. Все они погибли в огне.

Но то ли русская месть оккупантам, то ли пьяный французский разбой — к этому и подвели в итоге. Вот только над воспоминаниями бригадного генерала графа Филиппа де Сегюра русская цензура оказалась не властна. Отсюда и «необычайный свет», «огненный шар», «пламя, обрушивающее дворцы».

Француз в панике, пьяный бред возможно…

Но, в связи с этим молодому императору вспомнилось еще одно... 5 апреля 1813 года брат Александр прибыл проститься с Кутузовым, который лежал при смерти. За ширмами около постели светлейшего князя находился состоявший при нём чиновник Крупенников. Он и сохранил для потомков последнюю беседу Кутузова с Александром I:

— Прости меня, Михаил Илларионович! — сказал тот.

— Я прощаю, государь, но Россия вам этого никогда не простит, — ответил фельдмаршал.

Вот так.

Сам Николай Павлович отличался чрезвычайной дотошностью и маниакальной любовью к порядку. В том числе — в своей голове, а потому и знать хотел. Искал это знание на всем протяжении своего царствования. Хотя доподлинно узнать было уже неоткуда. Но если сопоставить известные события и факты, напрашивалось предположение — то оружие, что спалило в свое время Сибирь и вызвало мировой голод, похоже и было не чем иным, как эфиром. И огненные шары, оставившие когда-то дыры в сибирской земле (возможно уничтожая так поселения или укрепления) — возрожденное каким-то образом наследие то ли предков, то ли соседей.

Им и воспользовался брат.

Ужаснувшись содеянному, все бумаги с рецептом употребления эфира, как оружия, Александр, скорее всего, уничтожил — их не найдено. И даже с наследующим ему по закону братом Константином Павловичем, скорее всего, промолчал об этом. Но что-то осталось. Может только слухи, куски, части… потому как иллюминации пошли из Польши, а это уже говорило о многом. Но красочные увеселения было уже не запретить — слишком быстро разошлись они по Европе.

А дальше открыла свой рот фрейлина.

И кроме этого за ней водились грехи — тот же интерес Кости, пусть он и ненаказуем. Но вот она вернулась в Россию и опять несла бред и что неприятно — бред этот имел смысл. Решение "устранить" было принято им сразу же после их разговора в Александрии. Пускай еще один грех на душу, но она якобы... предсказывала, а он отрицал всю эту мистику. А с ней вместе и Шонурову.

Или, скорее всего, и не было никаких видений, только живой ум и необыкновенно развитое логическое мышление, способность грамотно прогнозировать будущие события на основании общеизвестных фактов.

Тогда зачем цитировать будто бы его же предсмертные слова?

Не в состоянии принять окончательное решение, император оттягивал приведение приговора в исполнение. И так недавняя казнь мадам Грейг оставила тяжкий след на душе. Так что о Шонуровой он просто постарался позабыть, в Марьино ее под надзором отпустил — вдруг угомонится наконец?

И только столкнувшись с последствиями своего отказа в помощи молодому Францу-Иосифу, взорвался в молчаливой ярости очередной раз. Плюсы такого решения фрейлина обрисовала четко и кратко — почти по-мужски и подтолкнула его таким образом к принятию решения — теперь и он все это видел, но! Преференции еще где-то там — в будущем. Сейчас же, наблюдая, как по его вине рушится Австрийская империя, слушая упреки европейского сообщества в неблагонадежности России, как политического и военного партнера…

Правильно ли он поступил в итоге?

Император вызвал к себе Орлова и человека из его ведомства, под чьим надзором пребывала Шонурова в Марьино. Следовало определиться окончательно, решение давалось ему слишком тяжело.

— Чрезвычайно приятная и приветливая особа. Прекрасная мать. Но и это еще не все… — решался некий Иван Загородний — человек опытный и отлично понимающий, что надзор и этот отчетсамому не просто так: — Ваше императорское величество, мы уже потеряли Пушкина и Лермонова, но вы только послушайте: "Над седой равниной моря ветер тучи собирает… между тучами и морем гордо реет буревестник, черной молнии подобный..."

Они с Орловым слушали. Молча. Загородний вскоре был отпущен, а начальнику III отделения император велел:

— Останьтесь. Давайте решать, мне требуется ваш совет, как человека опытного. Шонурова непотопляема похоже… как цветок в проруби. Если стихи принадлежат действительно ей… Впервые я теряюсь, зная уже, что выход лишь один. Ваши мысли на этот счет?

— Насколько велики прегрешения сей особы, вам виднее, но раз выход один… предлагаю обходной путь. Кажется, вы ратовали о ее замужестве… обмолвились во всяком случае?

— Боюсь, этого будет недостаточно, — потер мужчина висок — болела голова, — один раз я уже пытался.

— Действительно, — задумался главный жандарм, — тогда… замужество замужеству рознь, не так ли? Я предлагаю вот что… Мария Николаевна, как известно, опять на сносях.

— К чему вы это?! — вскинулся император.

— Вы крайне плохо относитесь к ее выбору, хотя это кажется выбор сердца?

— Какой к чертям... давайте прямо к делу — что вы предлагаете?

Выслушав Орлова, император решил, что вполне... Следует поставить потом условием Григорию Строганову строгую изоляцию жены от общества где-нибудь в их владениях на Урале. И грех на душу не придется брать.

Все было уже решено, и даже любовник дочери подчинился монаршему повелению, но в результате… Он уже сам готов был удушить эту..! И только сын, только его первые чувства останавливали.

Наказание пало на того, кто посмел нарушить его планы. А на что еще способна эта женщина, никто не знает! Возможно, даже речь идет о безопасности государства. Эфир уже освещает Штутгарт. Когда он станет выжигать мир — может только вопрос времени. Пускай и бытует мнение, что прогресс не остановить, а значит о практическом использовании эфира мог догадаться и кто-то другой, однако же…

Догадалась Шонурова.

Он даже написал к Вильгельму. Хотел понять все о фрейлине дочери. Написание далось нелегко — обтекаемые фразы, легкий будто бы интерес… а потерян в итоге целый день! Результат — пространные ответы на вопросы о королевском здоровье и благополучии, а по сути письма только одно: «Фрау Таис находится под защитой и опекой короны — обещание, однажды данное королями Вюртемберга, свято. Однако же пребывание ее в Нашем королевстве нежелательно».

И как же хорошо он понимал это нежелание!

Теперь оставалось ожидать возвращения флигель-адъютанта Николаи. Тот был выбран порученцем, так как одно время проходил службу на Черноморском флоте под началом адмирала Лазарева. Кроме того, был известен, как идеально бескорыстный и честный человек. Вызвав капитана из Вологодской губернии, где тот наблюдал за рекрутским набором, император отослал его в Севастополь.

И вот он вернулся.

Приняв доклад о критическом отношении флота к разжалованию всеобщего любимца капитан-лейтенанта Загорянского и демарше флотского сообщества, в связи с этим, Николай скрипнул зубами… с этим ничего поделать он не мог.