Я хотела выйти к нему, но Тушин опередил меня. О чем-то они говорили, и Илья Ильич вытянулся при этом «во фрунт», что-то четко рапортовал, потом предъявил свои бумаги. Багаж был быстро привязан к задку кареты и мужчины разошлись. Один сел обратно в карету, второй заскочил на облучок к кучеру.

— Илья Ильич свободный человек, Аркадий Архипович, — поджала я губы.

— Я прежде всего о его удобстве и пекся, Таисия Алексеевна — там общие темы, живой разговор. А здесь всем нам было бы неловко с незнакомым человеком.

— Вы правы, господин майор, — согласилась Юлия Олеговна, — да и что не говори — он прислуга. Учитесь держать расстояние, Таисия Алексеевна. В разумных пределах это необходимо.

Какое-то время мы молчали, глядя в окна на проплывающий мимо Петергоф. Потом Тушин тихо спросил:

— Та песня… это вы сочинительствуете или у нее есть иной автор? Хотелось бы знакомства с ним. Я, видите ли, славянофил ярый, как и Его величество.

Мы много говорили… интересно говорили — несколько часов в дороге пролетели незаметно. Я и Юлию Олеговну узнала лучше, с самой хорошей стороны — незаметно Тушин выведал всю ее подноготную. Видимо и это мое окружение требовалось изучить.

В имение въехали почти затемно. У меня все дрожало внутри об предвкушения, в разговоре стала невнимательна, смеялась без причины, в окно глазела… Соскучилась ужасно! Никогда еще не оставляла детей так надолго.

Юлию Олеговну сразу увезли в ее имение — совсем рядом, а нас встречала на террасе маменька. Вниз не спускалась. Стояла и смотрела, как мы выходим, достаем вещи, поднимаемся по лестнице к дому…

Поддерживающий меня под локоть Тушин внезапно будто споткнулся на последней ступеньке. Перевел внимательный взгляд на меня… потом обратно. И теперь я назвала бы его… соколиным? Или прицельным. Маменька неловко поежилась, кутаясь в шаль — в домашнем платье, чуть растрепанная… только от детей?

— Майор от жандармерии Тушин Аркадий Архипович, — со значением произнес мужчина и склонился к руке маменьки, которую она протянула по привычке… и сразу испуганно отдернула ее, пряча за спину — без перчатки. Сузив глаза, мужчина распрямился, пристально глядя на нее.

— Елизавета Як-кобовна, — чуть запнувшись, представилась она и сразу засуетилась: — Прошу в дом, мы всегда рады гостям. Прикажу готовить вам комнату и прочие… удобства. Ужин, как только устроитесь.

Уходя ко входу в дом, она оглянулась. Но смотрела не на меня…

Это было любопытно и даже где-то забавно — наблюдать, как просыпается и проявляет себя пресловутая химия. Я чувствовала себя умудренной жизнью пенсионеркой на лавочке, наблюдая за этими двумя.

Скорее всего, я понравилась Тушину — его готовность прикрыть собой ситуацию говорила за это. Вся мизансцена тогда… я не теряла сознания. До этого все происходило на сумасшедшем адреналине, потом — спад… эффект адреналина обычно длится несколько минут. После того, как опасность миновала, следует откат.

Не самые приятные воспоминания из той жизни, но опыт у меня был. А еще интернет, с готовностью отвечающий на любые вопросы.

В ответ на стрессовую опасную или эмоциональную ситуацию следует резкий выброс — адреналин запускает реакцию «бей или беги», мобилизуя организм для быстрой реакции на угрозу.

Я и била… чего уж? Песней, эмоциями била, вызов бросала и отчаянно, нагло нарывалась. Потому что ужасно испугалась... где логика?

Славянский мотив моего возмущенного послания всем без исключения сатрапам, внешность ли чахлая… Или состояние потом трогательно беспомощное, взывающее к мужественности… Но струну какую-то в господине жандарме я затронула, без сомнения. Не претендуя, и тем не менее невольно напоровшись на его внутренние ограничения — возраст избранницы. Маменька же была моей копией… или я ее — в более раннем возрасте. И мне бы молиться на нее, что оттянула на себя нежелательное внимание...

Но, опять же — мне было фиолетово. Любопытно наблюдать — это да… эти обстоятельства непреодолимой силы. Единственно не хотелось ложных надежд для Тушина — маменьке он на один зуб — придет вот только в себя, переспит эту ситуацию. Решать только ей, смотри ты хоть соколом, хоть имперским двуглавым орлом.

А у меня дети. Господи, у меня здесь дети!

Они уже спали, а я сдирала в спешке перчатки, руки тряслись. Осторожно коснулась пальцами дочкиной бархатной щечки… задержав дыхание, тронула губами висок сына. Прижать к себе, обнять, зацеловать! Пальцы зудели, а я тихо сидела рядом, улыбаясь и почти умирая от счастья — мне дали время. Я здесь, с ними.

Может только пока.

А может все не так и страшно.

Я стрессонула тогда. Не с императором, а когда увидела жандарма — четко осознав недопустимость своего поведения (в который уже раз?) и уяснив возможные последствия. Вспомнились кадры из «Сегуна», когда Марико готовилась к сеппуку. Сейчас я понимала то ее состояние — на краю. Прощания и готовности проститься с жизнью. Как и ее, меня не держали потом ноги. Но потрясение это что-то изменило во мне, расставив приоритеты окончательно. И это были мои дети, а еще — я сама. Катись все остальное! Хотелось жить и чтобы на свободе. Для них и себя тоже.

А еще пережитый стресс похоже открыл во мне дар эмпатии — то, что до этого было почти недоступно, чего психика моя опасливо сторонилась.

Вежливый приличный разговор за ужином и их взгляды — быстрые и медленные, будто с трудом, когда смотреть сложно… Как пахнет в столовой, как трепещет занавеска и кружева на груди у маменьки, вкрадчивый бархат токующего мужского голоса, звуки ночного сада за затянутым вуалью окном и слабый треск свечей — все это складывалось в картину, рисовало настроение и общее ощущение себя во всем этом.

Я элегантно орудовала вилкой и ножом, понимая — вот мой рубеж. И мне точно теперь здесь не место. Они создают сейчас свою личную историю — это уже понятно. И мне тоже пора, а для этого нужно с чистого листа… Не грубый набросок в спешке, как до этого, а завершенная и по возможности шедевральная в итоге картина — нежной акварелью… чтобы свое и только свое — без чужого присутствия, указаний и принуждения.

И не знаю — то ли правда Божий промысел и за мной присматривали оттуда, то ли совпадение, что не исключено, но…

Утром во время завтрака поступила «корреспонденция». Именно так огласил это событие конный посыльный из местного почтового отделения, прокричав с улицы:

— Корреспонденция!

— Прими! — велела маменька прислуге.

Корреспонденция в виде опечатанного сургучной печатью пухлого конверта была подана ей на подносе и с поклоном. Изучив надпись, маменька вскользь взглянула на Тушина, сидящего напротив, потом быстро на меня… Как пребывающий в смертельной опасности настороженный зверь, я подмечала теперь малейшие нюансы.

— Потом. Отнеси в кабинет, — велела мама, но…

— Прошу вас предъявить, — прозвучало вежливо, но настоятельно. Маменька вскинула бровь, пораженно взмахнула ресницами.

Хэх, а вот это он зря — наблюдала я с интересом. Прям совершенно напрасно! Теперь даже и не знаю…

— Это ваша обязанность — перлюстрировать письма? Такая вот… служба? — сочился презрением женский голос.

— В ваших же интересах, Елизавета Якобовна, иметь во мне союзника, — настаивал мужской… в свою очередь перестав быть бархатным.

А может ей такой и нужен — чтоб не по одной половице ходил… наблюдала я это представление.

— Таисия, к тебе пишет князь Барятинский, — протянула мне маменька письмо, с вызовом глядя в мужские глаза напротив.

— О, Саша? — обрадовалась я, тут же передав письмо Тушину и попросив прислуживающую за столом девочку: — Принеси, милая, канцелярский нож.

— Брат пишет. Не удивляйтесь так, Аркадий Архипович, опасности для меня в этом послании нет — мы побратались с князем Барятинским еще в Штутгарте. Он далекий наш родич — родство по Рюрику в двадцатом колене у обоих, — объясняла я так подробно еще и для маменьки, которая сидела с непроницаемым лицом: