Когда я положила прохладную руку ему на лоб, чуть слышно застонал. Я выдохнула в панике и повернулась к мужчине, застывшему в дверях.

- Его величество обеспокоен состоянием моего мужа и велел оказывать всяческое содействие новому лечению. Нам нужна кипяченая вода, щелок, место, где можно приготовить отвар… Дарья, что еще… ах! - вспомнив, я перевела текст Даше.

- Вымоем руки до скрипа, Даш… что потом?

- А и вымоем вначале, - жалостливо смотрела она на больного.

- Не смотри так, - сцепила я зубы, - это они тут коновалы, а ты сможешь. Дашенька, родненькая… что хочешь проси, - не выдерживали нервы. На этот момент остаться здесь одной без Фредерика казалось самым страшным из возможного. Я даже думать о таком не хотела!

Рана выглядела ужасно - длинная, воспаленная, с желтоватым гнойным налетом в глубине. Начиная с плеча, надрублен был кусок мышцы и порез этот… сантиметров двадцать длиной, сходил на нет ближе к локтю. Корпия, пропитанная кровью и гноем, фиксировалась к ране с помощью бинта. Ее частицы мне пришлось удалась пинцетом.

Я внутренне ужаснулась, представив через сколько рук она прошла в процессе изготовления. Прямой источник заразы поместили прямо на рану.

- Чистить будем, а может и вырезать по кусочку, - присела моя Даша после осмотра на табурет, - что же не сшили? – обратилась она к врачу.

Я перевела.

- Гнойные массы должны исходить свободно, я периодически промываю рану, - доложил сравнительно молодой мужчина в военной форме.

И вряд ли кипяченой водой…

- Даш… давай с нуля. С самого начала, как положено. Снять жар бы…

А дальше я без перерыва меняла холодные компрессы на его голове, а потом поила Фредерика, как собаку, заливая за щеку настой из коры ивы. Следовала гримаса и непроизвольное глотательное движение… и еще ложечку, и еще…

Я попробовала сама – это было немыслимо горько.

Даша тем временем почистила рану, промыла ее отваром «коровяка», или еще это растение называют «медвежьим ухом». Горсть сухих желтых цветов и бурых листьев проварила минут пять-семь в двух чашках воды, чуть остудила и основательно промыла порез, пока в стекающей воде почти не осталось крови. Прикрыв рану, взялась тереть морковку, которую принесли по ее просьбе. По моему требованию кипятились бинты…

Когда Фредерик проглотил всю горькую жидкость, я напоила его кипяченой водой. Чуть подсохшую рану она смазала морковным соком(?) и присыпала сухим порошком коровяка. Легко забинтовав рану, присела передохнуть.

Я оглянулась – в комнате никого, кроме нас, не было.

- Антонов огонь, да, Даша?

- Ну что вы, барышня? Запустили просто… Еще бы найти где колючее такое, горькое хуже полыни… «алой» либо «ранник» еще его зовут. С него «сабур» бы приготовила – неплохо заживляет.

- Спрошу, поищем. А что он без сознания?.. – как робот, меняла я быстро греющиеся повязки.

- Макового отвара давать не пришлось, - пожала плечами женщина.

Нормально, наверное – обычная профессиональная деформация. Сколько народу она за свой век вылечила? Можно только догадываться.

- Мазь из лапчатки гусиной у меня есть, но ее еще рано… Брусники бы ягоды… да где ж она здесь? Примочка с нее помогает, чтобы воспаления опять не случилось. Еще зверобой и тысячелистник нужно в нее добавить, но это у меня есть, а вот брусника…

К концу дня для нас нашли алоэ и обещали бруснику. Поставили еще койку у стены для Даши, мне обещали ночлег в соседней комнате. Когда и куда исчез папа, я не заметила, а вот доктор почти не отходил, наблюдая наши действия. Как и я, чему-то удивлялся… в связи с применением морковного сока даже возмущался.

Но его возмущение было ничто по сравнению с безразличной невозмутимостью Дарьи. Вечером, уже в сумерки, я отпустила ее поспать перед ночным дежурством. Высидеть всю ночь я изначально не бралась – не в моем положении. Была бы острая необходимость – другое дело.

Суета как-то резко прекратилась и стало тихо.

Даша прилегла на серое одеяло и почти сразу захрапела – негромко, но так… отчетливо. А я сидела, растерявшись от этого спокойствия и тишины – не верилось, что сделано все возможное. И я все цеплялась за действие, меняя холодные компрессы и поглаживая мужа, как ребенка – по голове, по здоровому плечу, руке. Монотонный храп за спиной убаюкивал, как и отдаленные звуки за окном. И, чтобы не уснуть, я тихонько запела.

Других колыбельных, кроме песни мамы-медведицы, не знала…

- Ложкой снег мешая, Ночь идет большая…

Допев куплет, протерла больному лицо, лоб, шею… удивляясь мимоходом, что даже в таком состоянии он остается красивым до умопомрачения – трагически красивым. Отжав в холодной воде, опять положила повязку на лоб. Устало вздохнула под храпение Даши и тихо продолжила, поглаживая мужскую кисть:

Мы плывём на льдине, Как на бригантине По седым суровым морям… И всю ночь соседи, Звёздные медведи Светят дальним корабля-ям.

За спиной тихонько стукнула, закрываясь, дверь…

А мужская рука под моими пальцами дрогнула и шевельнулась. Я развернула ее ладонью вверх и вложила в нее свою. Тихонько позвала, вглядываясь в лицо:

- Фредерик? Как вас вообще… угораздило?

Фредерику становилось все хуже и хуже.

- Переживет эту ночь, барышня, стало быть, и жить будет. А нет – на все воля божья. Все мы грешные… - крестилась Даша, поджав губы. Напоминала сейчас Богородицу. У той на каждой иконе так же скорбно поджаты губы, такое же выражение лица – смиренное, всезнающее.

- Не может быть, как же так? – не верила я и сразу верила, глядя на осунувшееся лицо на подушке: - Он же шевелился, руками двигал и даже глаза открывал. Что еще я могу сделать? Как понять, что ему еще нужно?

- Теперь только следить. Станет прибираться, попа ихнего зовите, а я все, что могла сделала. Раньше бы чуток…

- Ты же говорила – не гангрена! – не хотела я верить.

- Не она. Внутрь видать пошло. Тут уж как сердце выдюжит. Я выйду - надо, а вы следите…

- Куда прибираться, о чем ты? Даша? – схватила я ее за руку.

- Помирая, прибираются люди – лицо свое оглаживают рукой так… На себе не покажу, нельзя. Да вы сами поймете, как увидите – лик непомнящий, а глаза будто внутрь себя смотрят. А может ангелов уже видят? Кто ж знает… А рукой будто грехи с себя обирает, с лица-то… - в сердцах махнула она рукой и быстро вышла из комнаты.

Я растерянно огляделась – как так? Не верю!

Быстро пересела на кровать к мужу и прижала его руку к постели – не отпущу! Молодой, живой же! Господи… выглядит точно, как покойник – глаза запали, губы будто усохли. Жар спал, но…

Сползла в страхе на пол и стала молиться – уже который раз за эти два дня, но теперь совершенно иначе.

Ужас от слов Даши, отчаяние, понимание, что только чудо теперь…

Я в жизни так не молилась! Не привычно и не потому, что так положено и надо. И даже не разумом… душой и сердцем молилась. Горячо, отчаянно! Плакала, вытирая краем простыни слезы и сопли, кашляя и тяжело выдыхая… и начинала сначала. Просила, умоляла и верила почему-то, что сейчас-то меня услышат – обязательно.

Наверное, что-то случилось с психикой, я странно чувствовала себя – будто в трансе. Состояние такое… тело неподъемное, как каменная глыба, но это неважно – сейчас я жила не им, а чем-то другим…

Тяжелые шаги за спиной, приближаясь, казалось прибивали меня к полу… рука Фредерика шевельнулась… Я схватила ее, сжала... и опять стала молиться и просить, страшась оглянуться.

- Да чтоб вам! – просипела, увидев, как рядом со мной встает на колени Людвиг.

Сил не стало. Прислонившись щекой к руке мужа, я заново училась дышать. Немного успокоилась… и опять мы молились – уже вдвоем, на разных языках, на разный манер крестясь…

Ночь выдалась тяжелой. Под утро я уползла на кровать и вырубилась – чуть засветлев, небо будто послало сигнал «можно». Чувствовала себя легкой и пустой внутри, как воздушный пузырь – все силы отдала, что смогла сделала. Обняла живот, скрутилась калачиком и вырубилась…