— А что это не приговор и бывает исправимо, вам известно? — шипела я гадюкой, — что — обстоятельства! А потом человек меняет взгляды на жизнь, меняется сам. Под влиянием обстоятельств, опять же, и возможно — другого человека рядом?

Тушин покачал головой, пристально глядя на меня.

— Ничего не имею против такой возможности. Но, чтобы измениться под влиянием обстоятельств или человека рядом, каждому из нас необходимо время. Ваш сын — чей он, Таисия? Кто отец?

Внутри гитарной струной звенел злой и веселый азарт. Больше злой понятно, а еще огромная уверенность в себе. Я смотрела на него... а потом картинно всплеснула руками:

— Уже и не припомню! Да и темно было в казарме…

Помолчала… а Тушин легко и весело смеялся. Слишком счастлив гад. А это уже диагноз. Как у меня — психопатия.

— Простите, Аркадий Архипович, но вы не первый… и это крайне нервирует. Великий князь не является отцом моего сына. Не понимаю — отчего пара прогулок, да еще и в людном месте, дает право каждому, кто их видел, строить подобные домыслы?

— Простите и вы меня, но именно крайний интерес к вам Константина Николаевича является причиной того, чтозамуж вас выдадут. Орлов уверен, что вы до сих пор являетесь угрозой… а заметьте — личная жизнь Великого князя не его забота. Значит, в этом уверен император.

Я устало вздохнула, в который раз пытаясь донести:

— Не исключаю того, что и сама когда-нибудь захочу замуж, только дайте мне время. Маменьке понадобилось его восемь лет при том, что у отца есть могила. А я все еще надеюсь, что Фредерик жив. Мы не были с ним слишком близки, но достаточно… чтобы якобы смерть его воспринималась мною совершенным абсурдом, вещью категорически невозможной. Я даже не горевала по нему, я сожалела! Не чувствую его мертвым, — поднялась я со скамейки.

— Не спешите, — остановил меня Тушин, — прошлой осенью состоялся ваш разговор с императором. И сразу же люди Орлова в посольствах Вюртемберга и Франции получили задание найти всё, что возможно… всё касаемо гибели вашего супруга. Он действительно жив, Таисия Алексеевна.

Я сидела, смотрела прямо перед собой и молчала. Ожидала продолжения, чувствуя, как быстро мое лицо становится мокрым. Скоро я уже ничего не видела и не было сил это исправить — достать платок или утереться перчаткой. Я замерла, боясь спугнуть, и только слезы…

— Письма на адрес вашего дома стали приходить ближе к прошлой осени. Вы уже жили здесь и их попросту оставляли на крыльце.

Я мотнула головой: — За домом должны были смотреть.

— Однако же… размокшие под дождями письма были найдены там в нечитаемом виде. Пришлось ожидать очередного.

— Гос-споди, да не тяните вы уже! Где он сейчас? Помощь, наверное, нужна… может — выкуп? — сжала я пальцы в кулаки, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не заорать.

— В долине Луары находится множество прекрасных замков, Таисия, один из них — Валенсе. В начале этого века его приобрел герцог Талейран… вам говорит что-нибудь это имя?

Я попыталась сосредоточиться, шмыгнула носом, достала носовой платок и высморкалась, соображая…

— Глава французской дипломатии при Наполеоне?

— Прекрасно, — уважительно качнул головой мой будущий отчим, — боюсь, вы обречены на Басова — прежде всего он ценит в женщине интеллект.

Я тихо фыркнула, поторопив его жестом.

— Да — к нашему предмету: после смерти знаменитого дипломата замком и титулом владеет его брат. Двое его сыновей погибли в уличных стычках последней революции — случайность, несчастливое стечение обстоятельств. Революция застала их в Париже, и они попросту хотели из него выбраться. Старик-герцог силами многих людей искал их тела — на улицах, в незакрытых еще братских могилах...

— Нашел?.. Фредерика? — вытерла я теперь уже лоб — бросило в пот на нервах, — А я же знала, я же где-то так и думала.

— Вы не знали, просто хотели, чтобы так было — единственная возможность... Призрачная, подобная чуду, она случилась. Ваш муж был тяжело ранен в грудь и только через полгода нашел в себе силы писать к вам.

— Слава тебе, Господи! Как же мне хорошо… — перекрестилась я, — вопрос с замужеством, я полагаю, теперь снят? Фредерику нужно помочь, и я обязательно найду — как, — понеслись хороводом мысли.

— Я плохой вестник, к сожалению, Таисия. Замуж вы пойдете, так как на данный момент с принцем вы в разводе по лютеранскому обычаю. В этом случае необязательно ваше присутствие, достаточно желания мужчины.

— Значит… случились обстоятельства непреодолимой силы. Значит, он был вынужден. Знал, что над нами все еще существует… в силе православный обряд. Развенчания не было, обряда развенчания не было, мы женаты, Аркадий Архипович, — убеждала я его и себя тоже.

— Обряда развенчания не существует, Таисия.

— Да как же?! — вспоминала я слова Кости, — он точно существует — я знаю!

— Развенчание случается, когда один из супругов вступает в повторный брак, одобренный церковью. Есть ряд условий и только для невиновного в разводе. Ваш муж никогда более не сможет сочетаться православным браком. Вы же, вступив под венец повторно, окажетесь развенчанной с Фредериком Гогенлоэ-Ингельфинген и сразу обвенчанной с новым мужем.

— Так, ну… он жив и это главное! — вскочила я, — ну так… допустим. То есть, я не виновата и мне можно, а ему, вы говорите — нельзя. Значит вина на нем, а в чем она?

Тушин молчал. Я психовала.

— Слушайте… у меня желание сейчас — ударить вас и побольнее. Говорите или подите к черту… со своимзагадошным молчанием!

— Боюсь ранить вас, Лиза говорила — вы любите его… любите до сих пор, — участливо поникли жандармские усы.

— И что — это повод трепать нервы? Я слушаю вас внимательнейшим образом. Вот, — села я, сложив на коленях руки: — Жду. Итак…

— Фредерик Гогенлоэ-Ингельфинген развелся с вами и сочетался браком с племянницей герцога Талейрана — дочерью младшего покойного брата Марианной-Луизой-Антонией Талейран и, полагаю… по срокам — она уже разродилась на это время.

— Боже! — сцепила я руки на груди, — правда, что ли? Фредерик женился… по любви? И ребенок… Аркадий Архипович! — схватила я жандарма за лацканы сюртука и трижды крепко расцеловала в щеки: — Будьте счастливы с маменькой! Она удивительная, она… Господи, ты есть! — спрятала я лицо в ладони и разрыдалась.

Плакала некрасиво. С соплями, воем и заложенным красным носом. С отекшими веками. Ошалевший мужик только подсовывал мне носовой платок и осторожно гладил по предплечью. Потом рядом вдруг оказалась маменька и увела меня в дом. Хотелось верить, что никто этой истерики не видел. Радостной, бесконечно счастливой истерики.

Камень с души и бетонная плита с плеч! Мне казалось — разорвет изнутри… и взлечу сразу воздушным шариком — насколько легко мне было и насколько хорошо. Совесть моя наконец успокоилась. Проклятое чувство вины ушло. На повестке дня оставался вопрос замужества, но сейчас это казалось такой мелочью… полной ерундой!

Потому что Господь есть и он обязательно управит… на благо и пользу, пускай и по своему усмотрению. История выжившего Фредерика выглядела еще удивительнее моего попадания сюда, так что однозначно… я уверена — за нами присматривают оттуда. А я на особом счету.

Большого труда стоило успокоить маму при том, что всей подноготной, как говорится, изложить ей я не могла.

— Мама… он жив и счастлив, а это главное для меня. Остальное суета сует и всяческая суета, — успокаивала уже я ее, а не наоборот.

— Ты — святая! — утверждала она.

Я не отрицала — приблизительно так все и выглядело.

И, наверное, все-таки можно было немного пострадать для достоверности.

Во все времена существовал этот культ женских страданий, что очень наглядно показал мне в свое время знакомый фрейлинский круг — «страдали» все поголовно. Оставаясь голодными и старательно изображая. То есть, это даже не внутренняя потребность лить слезы по кому-то конкретному, а целая мода на страдания.