Можно было, конечно, но не хотелось.

Это были счастливые дни. Я чувствовала себя свободной, как птица… я смеялась, как говорится — только палец покажи… играла на гитаре и пела под Мишин рояль, танцевала вместе с Димкой дикарские танцы… ела, как не в себя и даже поправилась, посвежела… выщипала заново брови — кончики их опять стали лохматыми, слишком широкими. Сшила вместе с маминой швеей красивенное батистовое платьице Настеньке на ее первый День рождения — жила полной жизнью, стопроцентно используя все, что было доступно для этого на данный момент.

Через неделю после помолвки, пряча взгляд, маменька отдала мне пакет. Безо всяких надписей, явно не почтовое отправление.

— Ты будто бы уже отошла ото всего этого, успокоилась.

Ага! Рубим, значит, хвост по частям — очень гуманно… в нетерпении рвала я бумагу.

Развернула первый лист и сразу узнала почерк мужа. Бывшего мужа.

«Таис, я ужасно виноват перед вами!

Но письма к вам не доходили, или вы не желали мне отвечать — теперь я понимаю причины и как же мне жаль, что невольно заставил вас пройти через переживания. Вы горевали обо мне — уверен. Но я выжил, вначале совсем этому не радуясь, а дальше случилась Мари.

Я должен... нет — обязан был объясниться и хотел доброго вашего согласия на развод, но сроки не позволили тянуть далее. У меня будет сын или дочь, Таис! Порадуйтесь вместе со мной — вы обрели желанную свободу от меня, а я — любовь, в которой, по вашим словам, так нуждался.

Я виноват перед вами. Лежа без сил, вырываясь из горячечного бреда и опять впадая в него, я все думал… думал о нас с вами. Мне нужно было сразу объяснить вам свои чувства, но я старался показать их через заботу — заботиться о вас было особым видом удовольствия для меня… как и для каждого любящего мужчины, наверное. Когда с благодарностью принимают такую заботу, это лучшая награда и признание. Но вы воспринимали, как должное, как бы вскользь, почти не замечая... Я мало понимаю в отношениях — возможно, так и должно быть. И заботиться о вас следовало совершенно бескорыстно. Но все-таки слова звучали бы убедительнее. Я действовал в корне неверно, возможно в этом дело.

Но любви хотелось, я ожидал ее от вас и неожиданно нашел, почти умирая. Не помню уже, когда благодарность превратилась в восхищение и страсть, да это и неважно.

Не думаю, что оскорбил вас разводом, скорее причинил неудобства. Род Талейран богат, а Марианна желает устранить любую угрозу нашему с ней счастью, исходящую от вас. Бесполезно говорить ей, что вы не будете стремиться удержать меня и не станете как-то мстить через Вильгельма — вы его слабость, а я родич и подданый… или взывая к закону.

Но она права — мои дети не должны нуждаться, пусть даже нужда эта в выборе «меж парчой и бархатом». Отступные от рода Талейран — я не стал отказываться и принял их для вас. Будучи переведены в наш с вами банк в Штутгарте, они могут быть востребованы вами в любое время.

В заключение признаюсь — я сжег то ваше письмо к Нему, взамен отправив свое, взывающее к совести. Я писал, что в законном браке меж нами все было бы возможно и только Он препятствие… что ваша репутация висит на паутинной ниточке и только из-за Него… что, кроме позорного содержания, Он никогда не сможет предложить вам ничего более. И сейчас не откажусь ни от одного из слов того письма, до сих пор убежден — не будь Его и у нас все могло бы быть.

Таис, у меня будет дочь или сын. Во втором случае, мой ребенок наследует герцогский титул Талейранов — иных наследников нет. Меня любит прекрасная женщина, любит так, что заставила полюбить в ответ. К чему это я?

Забудьте Его — это путь в никуда. Любить возможно не один раз, и я тому пример. Вы навсегда останетесь дороги мне, всегда я буду помнить о вас с огромным уважением и восхищением и, будучи на Его месте, имея вашу любовь, боролся бы за вас до последнего. Но, скорее всего, Он, как и я, поймет свой промах, когда будет уже слишком поздно.

Когда-то вы желали мне любви, теперь я искренне желаю ее вам — любви равной, любви безо всяких препятствий. Я никогда не откажусь от наших с вами детей — даже под пытками, в этом будьте спокойны. Мы с женой будем по-родственному рады видеть всех вас в Валенсе, пускай только в Европах окончательно успокоится.

Простите за все, чего я не смог или не сумел. И за то, что позволил себе, посмел, но ни разу не сожалею об этом. И примите благодарность за нынешнее мое счастье — оно состоялось лишь благодаря вам, вашей вере в меня без обвинений и упреков. Впервые за все время, что прошло с раннего детства, когда меня разлучили с матерью… только рядом с вами я почувствовал себя наполненным жизнью и продолжаю жить.

Всегда ваш. Фредерик Август цу Гогенлоэ-Ингельфинген».

Хотелось верить, что так плакала я последний раз. И будто видела это все — там… и верила в ее любовь. Страдающий, нуждающийся в ней замечательно красивый мужчина… да он права не имеет принадлежать одной бабе! Такой генофонд… Но будет верен своей Мари — уверена, слишком долго ждал и искал ее.

Отдельным листом прилагалось их брачное свидетельство, заверенное лютеранской церковью и свидетельство о разводе оттуда же. Копии понятно. Пригодится когда-нибудь — отложила я документы.

Странноватый Басов, впечатленный заученными когда-то выдержками из экскурсионного монолога, уехал тогда, так и не поговорив со мной — возможности такой ему не предоставилось. Беспокоил меня правда один момент… но мама заверила, что той моей истерики никто не слышал — они ее предусмотрели и приняли все меры.

Я помнила правила приличия, подходящие случаю. И, получив в один из дней осторожное и предельно вежливое письмо — природа, погода… а с ним и шикарную коробку конфет размером в полстола, возвращать ее отправителю не стала. Это было бы близко к хамству или оскорблению — человек выбирал, старался, тратился опять же. И он запросто мог быть неплохим мужиком — спокойным. Откровенную каку Тушин никогда не подсунул бы — уверена. Потому в ответном письме я искренне благодарила, но и объясняла — польщена чрезмерно, но к повторному браку не готова. А уважаемому Анатолию Владимировичу желаю счастья в будущей обоюдной любви. И блестящих успехов в карьере понятно, которых он безусловно заслуживает.

2 июля уютно отметили в семейном кругу День моего рождения. Когда-то он странным образом совпал со днем смерти Таи и виноват был в этом господин Дубельт. Счастья, любви, праздника наивной девочке хотелось, но было слишком резко и категорично в них отказано. Ну, так-то… лучшая месть, как известно — забвение, она хоронит врага в прахе его ничтожества.

Взял себя в руки и нашел силы находиться в этот день рядом с маменькой наш жандарм. По напряжению меж ними я поняла, что дальше голодных взглядов и целования перчатки у них не зашло. Будто правильно все и логично для этого времени, но мужика было жаль.

Хотелось верить, что «жизелями», как называли в это время дам для непотребных утех, до свадьбы, которую и так назначили слишком быстро — на середину июля, он не пробавляется. В 43-м, кажется, году, этот род деятельности был взят на врачебный список и стал вполне официальным занятием для бесприданниц, сирот и прочих, кто упорно не желал умирать от голода, совсем не имея средств к существованию. И, наверное, грех осуждать их за это.

Незаметно отпели соловьи и подключились к музыкальному оформлению лета кукушки.

Меня наполняло ощущение спокойного счастья, и трудно объяснить это состояние только радостью за Фредерика. Было что-то еще… в том числе я вдруг почувствовала себя женщиной — очень молодой еще, а может и красивой женщиной. Знаки мужского внимания (пускай и от Басова) неожиданно понравились. Может потому, что конфеты оказались вкусными?

Костя… теперь я знала причину его молчания, вернее причину того, как он меня бросил. Или правильнее — разумно расстался? Плохо только, что совсем без прощальных слов. Чего я ждала — сожалений, признаний в вечной любви, оправданий? Да, Боже упаси! Я и сама пришла к тому же, но хотя бы пыталась как-то смягчить для него, объяснить… он просто промолчал.