А случись все-таки… как долго протянула бы я, корчась в душе от страха, что вдруг… когда-нибудь он узнает? В женском самопожертвовании есть своя прелесть конечно, но яуже начала уставать. Устала играть для него не свою роль, хотя и справлялась с этим на ура. Устала от корсета и перчаток… устала контролировать себя во всем, боясь разочаровать его, а того хуже — насмешить.

И с немецкой речью все было гораздо проще — она примитивнее нашей и не так сильно отличалась от современной мне. А вот словесные обороты в исполнении русской аристократии порой казались мне даже излишне вычурными. Устала горевать и гадать — а хоть что-то из моего… настоящего моего имеет для него значение? А если да, то что именно?

Тянуло признаться в своем попадании, открыться ему и успокоиться наконец.

Может поймет и не осудит, не испугается и не отшатнется, не воспримет чем-то инородным и лживым — чем по сути я и являлась для всех в этом мире. Исключая разве отца Иоанна. Но его я, по большому счету, использовала в своих целях, и он это понимал. Костя мог понять так же, а это уже вещи разные.

Понимание этого и остановило меня в одну из ночей, когда близость тел и душ казалась настолько полной, что душу просто рвало изнутри. Было наслаждение, восхищение, восторг! Хотелось доверия. Полного, чтобы стопроцентная честность меж нами.

Но я промолчала, крепко прижавшись к теплому плечу и задавив в себе опасный порыв. Страшно было потерять то немногое, что для нас с ним еще возможно. Всенаше и так закончится рано или поздно. Так пускай лучше поздно. И я опять пела для него вечером, сопровождая пение гитарой — душа болела гораздо сильнее пальцев.

Завралась… но остановиться уже не получалось — приходилось соответствовать образу. Да и был грешок… или даже потребность такая, почти непреодолимая — нравиться ему. Одобрения его, любования хотелось. Я кайфовала от его восторга, взглядов, признаний… сама ему радовалась и насмотреться не могла, почти и не чувствуя уже стыда. Старалась не думать о плохом, и страх тоже потихоньку уходил.

После пары дней, когда Дима был фактически брошен на Дашу и занималась я им только при кормлении, беспредел этот я решила прекратить. Не потому, что Даша… хотя и это тоже, а потому, что — ребенок. Мама для него сейчас — целый мир, а я лишаю его этого мира. И я тоже скучала, но навязывать общество своего ребенка Косте не хотела. Зачем? Но теперь возник другой вопрос — а почему нет, если сын часть меня?

И я решила показать своему гостю достопримечательности Бад-Ураха, начав с водопада.

Собирались на прогулку вдвоем, без Даши. От помощи, предложенной Костей, я отказалась — уже привыкла к весу своего ребенка. Корсет в этом, как ни странно, помогал — испытывая все-таки нагрузку, спина не болела. Закрепив на себе слинг, я удобно устроила в нем довольного, пускающего бульбы сына и крутнулась перед Костей, взметнув подол немаркого синего платья. Хвасталась.

— Выглядит очаровательно, но предпочтительнее, чтобы ребенком занялась нянька, — позволил себе мужчина осторожное замечание, — мальчик уже довольно тяжелый.

— C'est la vie? — пожала я плечами, — но мы будем часто отдыхать.

На этот момент прошло трое суток из семи. Наши отношения плавно перетекали в следующую фазу, склоняясь от сугубо романтичной и чувственной в сторону бытовой. Костя держал в руках коврик и сумку для пеленания и отдыха и с легкой обеспокоенностью, но и с интересом наблюдал странное для него приспособление слинг и моего ребенка.

Ничего, впрочем, удивительного.

Мое чудо было спокойным и улыбчивым мальчиком. Колики, обычные для этого возраста, почти не мучали его — я еще не прикармливала и очень ответственно относилась к своему рациону. А если все-таки… то делала все, о чем помнилось с младенчества племянников — теплая пеленка на животик, массаж, лежание на пузике перед кормлением, газоотводная трубочка.

А еще Димка уже умел смеяться — и в ответ на собственное забавное гуление, но особенно радовался моему ласковому токованию над ним и песням. К музыке этот ребенок был неравнодушен еще в утробе, и иногда мне казалось, что его плач был просто требованием очередного концерта — так быстро он успокаивался и умолкал, услышав мое пение.

О том, что интерес Кости к Димитрию мог быть не таким и безобидным и он мог выискивать в нем черты биологического отца, я старалась не думать. Если когда-нибудь сын и станет похож на Дубельта, то еще очень нескоро.

В горах уже чувствовалось скорое приближение осени — жара незаметно ушла, оставив после себя приятное тепло. Все вокруг еще по-летнему зеленело, но воздух, особенно утренний, казался особенно прозрачным и чистым, как ключевая вода.

У последнего дома в пригороде, там, где следовало свернуть с дороги на тропинку, ведущую к водопаду, нам встретилась толпа женщин в швабских костюмах. Короткие, до середины икр юбки, полосатые чулки, пресловутые шляпки, полные алых помпонов…

— Скоро осень, — проводив их взглядом, отметила я: — Штутгарту к лицу лето... осенью он снова по крыши утонет в тумане. Не хочу уезжать отсюда.

— Здесь тесно. Тебе действительно нравится жить в этом месте, доме? — осторожно поинтересовался Костя.

— Человеку на самом деле мало надо — крыша над головой, простая еда. В Смольном условия были гораздо хуже, так что я привычна даже к лишениям, а где ты их здесь видишь? У меня есть две помощницы, и кто-то там из соседей-мужчин помогает Эльзе, я расплачиваюсь с ним через нее. Спокойствие… это все, чего я хочу, — понесло меня с какого-то в откровения.

Может это и побудило его спросить:

— И ничего больше? Совсем ничего?

— Может еще отдохнуть, — остановилась я на красивой полянке, — присядем здесь?

— Присядем, — мягко согласился он.

Улыбался, глядя, как я устраиваю на коврике малыша, сажусь сама, расправляя юбки. Хлопаю рукой рядом с собой, приглашая сесть его.

— Давай — спина к спине? Так можно полностью расслабиться. Прикрой глаза и дыши всей грудью… чувствуешь — какой необыкновенный здесь воздух? Густой, как мед, — потянула я носом.

Послушно умостившись за моей спиной, Костя прислонился головой к моим волосам и потерся о них затылком, портя мою прическу. Гулил рядом Димка и тянул ручки к пролетающим в небе птицам. Я полностью расслабила мышцы, прикрыла глаза и не удержалась — тихо засмеялась, переживая короткий момент простого, тихого, но необъятного по размеру счастья.

— Таис… почему ты отказалась от моих писем?

Вопрос, конечно, интересный…

Настроение рухнуло, радоваться резко расхотелось.

Вступать в дебаты на тему общего будущего смысла я не видела, но ответить надо было и желательно правду.

— Ты долго не отвечал, и это заставило меня задуматься и переосмыслить то письмо. Я вспомнила каждое свое слово и наконец поняла, что разочаровала тебя. Судила о том, что должно быть вне женских интересов. Позволила себе советы в самоуверенной манере, — выдохнула я.

Наверное, нужно как-то оправдаться?

— Если нужно объяснение… в том моем состоянии ожидание твоего ответа становилось почти невыносимым. И я просто прекратила это. Прости, — закончила я отстраненно.

Встав на колени, склонилась над сыном, ладонью проверила пеленки.

— Костя, мне нужно перепеленать ребенка. И сразу пойдем дальше — здесь совсем рядом уже, но теперь все время по лесу и тропа каменистая.

— Да, конечно, не буду мешать, — встав, мужчина замер спиной к нам.

Я быстро достала из сумки сухие пеленки, тихо уговаривая малыша потерпеть. Он радостно смеялся, почувствовав полную свободу и мельтеша всеми конечностями. Громко загулил, и это было уже не бессмысленное мычание, а возгласы. И я тоже заулыбалась, прогоняя подступившие было к глазам слезы. Пыталась уловить в новых звуках какой-то смысл.

Ни один мужик не стоил вот этого! Ни одному из них я не нужна буду настолько сильно. Пусть на какое-то время, до взросления, но так и замыслила природа.