— И все-таки вы рискуете, я не понимаю… — настаивала я.

— Без вашего счастья и Лиза не может быть счастлива — такой ответ вам понятен?

— Такой — да. Благодарю вас, да… Так это вы вчера послали ко мне Загорянского?

Собиравшийся уже уйти Тушин удивленно оглянулся.

— Нет. И к вам я не подошел бы сейчас сам — настолько важные решения человек должен принимать сам. Подталкивая его к конкретному решению, вы принимаете ответственность за его судьбу. К тому же, скажем так — Сергей Фадеевич не самый лучший кандидат. Жених не самого первого десятка.

— Как… как вы сейчас сказали? — онемели вдруг мои губы — шевелились с трудом, как при стоматологической заморозке.

Но отчим уже нашел взглядом жену и улыбался ей. Удивленно взглянув на меня, послушно повторил:

— Не первого десятка жених. Разве не так?

— Прекрасен собой… олицетворение офицерской чести и достоинства, но мало ли в России героев? К той чести, да еще бы денег побольше, — медленно повторила я уже почти забытое. Хорошая память.

— Сейчас вы пристыдили меня, — внимательно смотрел на меня Тушин, — вам плохо? Может — воды?

— Нет-нет, просто вспомнилось. Вы идите, я и так надолго вас заняла. Простите.

— И все же… я прикажу принести вам воды.

— Прикажите, — согласилась я и, когда он отошел, прикрыла глаза…

Ах, на гравюре полустертой в один великолепный миг я встретила, Тучков-четвертый, ваш нежный лик…

Монашеский убор, сухие черты изможденного постами и горем лица, огромные глаза, глядящие будто сквозь время или реальность… Так она вспоминала тогда или предсказывала? И сказала потом, уже внимательно вглядываясь в мои глаза:

— Дождался он меня, да.

Я нашла взглядом Сергея. Он стоял и смотрел, как я пью воду, которую притащил в бокале Тимошка. Пью маленькими глотками, стараясь успокоиться.

Я опять прикрыла глаза — что ж гадство такое? Что ж меня жизнь ничему не учит-то? И Фредерика я мысленно принижала, считала себя и умнее, и лучше, а на выходе… благодаря его благородству только и выжила.

И та волоокая, которая «ах-ах». Может добрейшей души человек, порядочный и честный. Мало ли — недалекий в силу возраста.

И Сергей… кого я вижу опять в человеке? Очередной спасательный круг, неравнодушного ко мне мужика? А у него на груди Святой Станислав с мечами — за проявленное мужество. И корабль где-то там строится.

— Сережа, а что — игры? Уже закончили? — подошла я к нему.

— Буриме грядет, Таис, — обрадовался он обращению по имени, — помните? Пойдемте сыграем?

— Да, но чур — начинаю я!

— Есть заготовка? — широко улыбался он.

Карандашом на листе я старательно вывела красивое, запомнившееся еще из той жизни:

«Тлел бархат красного вина в бокале»

Передала Загорянскому лист и карандаш. Он подумал, хмуря брови… написал. Я прочла:

«Шампанское искрилось в хрустале»

Красиво, да. А у меня давление, наверное, поднялось… или упало — я не слышала голосов и почти нимчего не видела — только этот лист, буквы.

Пришло в голову… я решалась сейчас. Решилась:

«Три слова вы тогдатайком сказали»

Загорянский быстро прочел и взглянул мне в глаза — глубоко, требовательно. Дописал кратко и быстро. Передал мне:

«А нужно было?»

Я похлопала ресницами — тупила. Потом поняла. Закусила губу и решительно вывела:

«В голос и с колен!»

Прочитав, Сергей чуть подался ко мне, а потом встал вдруг и ушел, забрав с собой стихи.

Я сидела и ждала. Улыбалась, как дура. Навсегда, наверное, запомню это состояние — отдавала себя замуж, а чувствовала удивительную легкость и свободу. Странно было и весело. И никаких тебе больше метаний.

Он вернулся очень быстро, с пристегнутой на поясе саблей.

Подошел, чуть запыхавшись, снял фуражку, держа ее в левой руке. Встал на одно колено, придерживая саблю. Напряженный голос чуть подрагивал:

— Таисия Алексеевна, я уже давно и очень сильно… люблю вас! Станьте моей женой, разрешите просить вашей руки.

— Просите, Сергей Фадеевич… — давилась и я тоже эмоциями, — для меня огромная честь — стать вашей женой. Маменька отдаст вам мою руку, мы с ней уже говорили об этом.

— Вы с Аркадием Архиповичем рассказываете мне не все, но видимо на то есть свои причины. Одно я знаю — брак ваш скоропалительный и если чувства и порывы Сергея Фадеевича на лице его написаны, то в тебе к нему лишь симпатия, — нервничала мама.

Ну, да… молча слушала я, глядя то на блестящий ободок на пальце, то на мужа — оба в парадный мундирах, они с Тушиным, как и все остальные, стояли у церковных ступеней, прощаясь со священником. Хотя все остальные — сильно, пожалуй, сказано. Венчание наше выглядело почти тайным. Только семья, Юлия Олеговна да ближайший наш сосед господин Смирнов — требовались свидетели. Венчали меня не как вдову — документы, присланные Фредериком, пришлись кстати. Теперь мы были развенчаны и ничем, кроме детей, больше не связаны.

Принимая таинство венчания с Загорянским, в своем решении я не сомневалась, но мандраж имел место, а причина тому супружеский долг. И дело даже не в Сергее, с ним будет хорошо, почему-то я это знала. Но вот тоскливая такая горчинка — вкус предательства по отношению к Косте… избавиться от нее не получалось. Сейчас я отказывалась от него уже добровольно, без принуждения. Правильное решение, но чувствовалось оно раной, которую нанесли то ли мне, то ли сама себе. Той, что уже заживает, но зудит почти нестерпимо. Времени бы побольше — адаптироваться к своему выбору и внутренне утвердиться в нем. Но кто ж его даст? — встретила я сияющий мужской взгляд и невольно улыбнулась навстречу — улыбка Загорянского, это вообще нечто.

— Я говорила с Сергеем Фадеевичем о вашей первой ночи, — продолжала маменька.

Я медленно перевела потрясенный взгляд с мужа на нее.

— Мама?..

— Аркадий Архипович сдержал свои порывы, дав мне время отдохнуть от свадебных торжеств. В ту ночь его приютил у себя Миша. Вам же следует узнать друг друга лучше… ты должна понимать, о чем я — женщине необходимо это время.

— И что — он согласен дать его? — смотрела я на сияющего опять же, как серебряный рубль, мужа.

— Согласен. Пускай все случится в Севастополе. Не мальчик уже… приемами соблазнения думаю владеет. А мы с тобой будем заняты все эти дни. Я хорошенько расспросила его о доме, который для вас снят и уже сделала список того, что придется брать с собой сразу. Остальное твое приданое выедет следом, — продолжала она.

Бедное приданое. Таскаю его…

Но от души отлегло. Придерживая трен золотисто-бежевого платья, больше всего подходящего к случаю, я подошла к мужу — обозначить, что уже в курсе их с маменькой договора.

— Спасибо за понимание, Сережа. Э-э… я ценю это и в свою очередь понимаю, что для мужчины подобное где-то… ну — возможно, что даже — тяготы и лишения? Подвиг? — чувствовала я, что стремительно краснею.

— Всегда помните об этом, — сделал он скорбную мину, но глаза смеялись.

— Ну да — буду… помнить, — не совсем поняла я какие выводы должна сделать, но на всякий случай согласилась.

Сроки поджимали и выехали мы через два дня рано утром. Сделано за это время было много. В том числе Тушин представил мне сведения о состоянии моего банковского счета. Деньги из Штутгарта я не требовала и что там с перечислениями за коляски и мясорубки, знать не могла. Сумму перевода от Фредерика тоже.

Прекрасно оказалось другое — за это время Мария Нессельроде нашла исполнителя и запустила производство папок-скоросшивателей и дыроколов. Отчисления для меня составили тридцать процентов, себе за посредничество она взяла десять. На долю собственно производителя пришлось остальное. И тут в голову пришло, что меня хорошо так в Германиях… как бы это помягче-то — обманули? Угрозами и шантажом еле-еле десять выбила.

Но Тушин успокоил:

— Здесь разные вещи, серьезное производство требует серьезных вложений. Металлическое литье, особый сплав, стали. В нашем же случае расходы минимальны, бесценна сама идея. Хорошие деньги, Таисия Алексеевна. Весьма и весьма… светлая у вас голова.