— Безусловно. Если это не решение действующего и здравствующего императора. Но не будем об этом, вы правы. Разрешите действовать?

— Да, и... если знаете куда именно — проводите меня к Виктору Арсеньевичу, хочу помолиться возле него.

— Тело лейтенанта Ахтырцева в гробу на леднике. Вам не стоит смотреть на то, что с ним стало, Константин Николаевич — голова и лицо распухли до невозможности, почернели, как уголь. Руки… распухли, почернели аксельбанты, эполеты, всё почернело… когда стали класть в гроб, то волосы выпали на подушку, глазные яблоки лопнули, а ступни…

— Хватит! Вы правы... нельзя это видеть. Там уже не он, а душе его будет... обидно? — закусил губу Константин и напряженно добавил: — Никому нельзя, а потому гроб останется закрытым, кроме часовни, где на отпевании будем мы со священником и только.

— Как скажете, Ваше высочество. Название яда мне уже известно и это мышьяк. Достаточная порция будет у вас к утру.

— Благодарю вас, Алексей Федорович. Прошу вас… две порции тогда, если не затруднит.

На ледник Константин не пошел, до утра молился за душу усопшего в часовне, по обычаю устроенной при каждой больнице. Пару раз ему становилось дурно, приходилось прервать молитву и выйти на воздух… один раз жестоко рвало, но не черным.

— Вы касались яда, весь Виктор Арсеньевич был отравлен. Вам не следовало этого делать даже в перчатках, я ведь предупреждал и не единожды, — дрожащим голосом объяснял пожилой врач, — сейчас вам следует пить молоко, много молока.

— Так несите! — вспылил Константин, — почему оно еще не здесь?

В кабинет к Меншикову он вошел не с ноги, а подождав опять же разрешения.

Сразу присел в кресло для посетителей, попросив:

— Прикажите подать кофе, Александр Сергеевич.

Дождавшись кофе, подождал, когда адъютант выйдет. Велел удалиться жандарму и высыпал в чашку порцию яда. Уверившись, что министр видит это, заговорил ровным тоном. На эмоции уже не было сил:

— Мой отец единственный раз прибег к праву установить мерой наказания смертную казнь. И свершил ее. Даже пошел против правила — когда веревки Рылеева, Каховского и Муравьева-Апостола оборвались, их не помиловали, полагая это волей божией. Веревки просто заменили… их пришлось ждать. Агония Пестеля длилась полчаса, потому как он доставал носками ног досок пола — не рассчитали рост. Казнь, говорят, напоминала то ли страшный фарс, то ли изощренную пытку. Муравьеву-Апостолу будто бы приписывают слова: «Бедная Россия. И повесить-то порядочно у нас не умеют». Здесь я с ним полностью согласен — не умеют сволочи… и прибегну, пожалуй, к более надежному средству.

— К чему вы все это, Константин Николаевич? Не понимаю вас! — сорвался с места и заходил по кабинету Меншиков.

— Вас в любом случае казнят, господин Меншиков, за посягательство на жизнь члена императорской семьи и более того — второго в праве наследования. Сцепив зубы, отец терпит посягательства на державу, но не простит посягательства на семью. От яда погиб мой адъютант, но мы с вами оба знаем — целью отравителя был я, — ровно вещал Константин.

— Бога побойтесь, Ваше высочество! Что вы говорите? — схватился за сердце Меншиков, — я старик уже!

— Что не мешало вам, однако же, воровать.

— Да верну я все и немедля! И ссылка… также — как скажете. Но не нужны мне чужие грехи. Бога побойтесь!

— Бога побойтесь... — усмехнулся Константин, — я только что из самого ада. Либо яд пьете вы, спасая этим своих родных — заведомо участников заговора…

— Либо? — рухнул в кресло Меншиков, разрывая петли воротника на мундире.

— Даете мне имя того, кто истинно виновен. Кому вы рассказали об императорском указе? Простите, Александр Сергеевич… уточнюсь — его прожекте.

— Безо всякого дурного умысла случилось, — сцепив зубы, прошипел тот, сжимая теперь горстью мундир в области сердца.

— Само собой разумеется. Малой кровью обойдетесь — обещаю. Так кому же? — подался к нему Константин.

— Вольдемар Джесков, шляхтич-поляк. Служит при отделении канцелярии.

— Добро, — кивнул Константин, — побережем теперь мое время… и вы также заинтересованы — с часу на час о случившемся узнает император. Я как мог, оттягивал это, но — Орлов.

— Что еще вам нужно знать, Ваше высочество?

— Какое отношение Джесков имеет к Юлии Михайловне?

— Не лезьте в это, юноша, — проскрипел Меншиков.

— Благодарю за совет, но он опоздал. Не стань вы ломаться перед этим, чувствуя очевидно кого-то за собой, и всего этого не случилось бы. Так это Юлия Михайловна, не так ли?

— Ваше здоровье! — потянулся Меншиков к кофейной чашечке.

— Приятного вам, — кивнул Константин, усмехнувшись в сторону. Смотреть на это не мог… но чашка улетела в угол кабинета полной. Адмирала будто прорвало, хотя голос его дрожал:

— Не так она — там семья. Близкий друг Джескова некий Штиглиц… вы должны знать — банкиры, первая страховая российская компания, торговый дом… Имя их пользуется всемирной известностью, как и имя Ротшильда. С векселями Александра Штиглица — чистыми деньгами, можно объехать всю Европу, побывать в Америке и Азии. Он банкир графа Нессельроде, мой, графа Орлова… не нужно вам лезть в это, Ваше высочество — по-отечески не советую, — попытался Меншиков еще раз.

— Так, а Юлия Михайловна? — напомнил ему Великий князь.

— Далась вам!.. Дочь ее и Грейга замужем за Николаем Штиглицем, двоюродным братом Александра Людвиговича.

— Далась мне… Ведь это ее манера — травить, знаете ли. Или же ее подельников, о которых ей должно быть известно еще с тех времен. Меня пытались травить, как травили в свое время флигель-адъютанта Казарского, а возможно и императора Александра. Слухи знаете ходят о святом якобы старце, отмаливающем наши и свои грехи. И я вот тут подумал… а что — жену свою император уморил для пущей достоверности? Она ведь и двух дней его не пережила. Не сходится, — задумался Константин, вспоминая Корнилова.

Тот был уверен в неслучайности смерти императора после встречи с Грейгом, а он возражал, спорил. Сейчас уже не стал бы.

— Зачем вымне все это говорите и сейчас? К чему эти подробности? Меня ведь просто… уничтожат, как и вас, Ваше высочество, — обмяк в кресле Меншиков.

— Не спешите с очередным докладом к Джескову, может и обойдется. И не слишком расслабляйтесь после моего ухода, вам еще выполнять условия нашего уговора, — встал Константин, глядя на министра с сожалением.

— Что вы? — насторожился тот.

— Жаль… я надеялся — вами и обойдусь. Прощайте, господин Меншиков.

— Прощ… айте уже, — выдохнул тот с натугой.

Константин вышел из здания Главного Адмиралтейства, стараясь не вспоминать, как увидел здесь прошлый раз спешащего к нему навстречу Ахтырцева.

Запрокинул голову, уставившись в небо — широкое, ясное, пестрящее редкими облачками… оно плыло перед глазами, затянутыми соленой пеленой.

Не думать не получалось. Жалел сейчас о многом.

О том, что пригласил к себе Ахтырцева — само собой, но и не только. О том, что старался сохранить между собой и адъютантом какое-то расстояние, полагая это полезным для службы. О том, что были не на «ты» — будто ущемил его в этом перед остальными своими друзьями. Что ввязался во все это — жалел. Пропади бы оно пропадом!

Но теперь уже поздно.

И все осложнилось — графу Орлову доверять он больше не мог.

Орлов оповестил Константина, что доложить императору о происходящих событиях будет вынужден, но фора в пару дней у него есть.

Это было много.

Константин молча кивнул, приняв доклад. Такая уступчивость со стороны Орлова выглядела бы странно, если бы не створилось с неожиданным предположением о престолонаследовании. Но сейчас даже мысли об этом казались лишними. По крайней мере, Орлов с ним считался, что на данный момент было важнее всего. Ужасно раздражали два жандарма, постоянно маячившие рядом.

Он еще не решил, как быть дальше. Почему и стоял сейчас на перроне первого в России железнодорожного вокзала и ожидал… кое-что нужно было выяснить и крайне срочно.