— Полагаете, непременно следует учитывать имеющиеся заслуги? — закусил Костя кончик ручки.

— Но, начиная карьеру, Владимир Иванович еще не имел их и более того — числился в списках Южного Общества. Единственное, что прощало его, это то, что на Сенатской он стоял не по ту, а по эту сторону… Государь учел это и миловал его.

— Тогда это еще было возможно. И простительно государю, — отрезал Костя, — но то время прошло. Правит, к глубочайшему моему сожалению, не милость и любовь, Виктор Арсеньевич — правит страх. Прискорбно, но это так. Милостивые правители плохо окончили… но дело даже не в них — свято место пусто не бывает. Дело в том, к чему привели их милости, а это смуты, безвластие и беспредел, порожденные безнаказанностью возомнивших себя имеющими право.

— Плохо заканчивали, говорите… — акцентировал Ахтырцев.

— Опасно сейчас только промедление. Своим бездействием отец дал нам вырасти в ощущении безопасности — безусловно. Но это только потому, что мы — правящая семья, безопасны для воров всех мастей. Отчего же и не потерпеть нас? — усмехнулся Костя.

А дальше он сделал еще одну ошибку — навестил в Морском министерстве Меншикова.

По докладу адъютанта и разрешению вошел в кабинет… все еще министра. И это не просто бесило. Было уже просто смешно! Следовало завершать всю эту историю. Собственно, за этим он и был здесь.

— Чем обязан вашему визиту, господин контр-адмирал? — сухо поинтересовался Меншиков.

— Прошу вас ознакомиться с прожектом императорского указа. В случае, если вы и ваши подчиненные перестанете препятствовать расследованию, под его юрисдикцию попасть не успеете. Всего лишь — признание своей вины и возвращение украденной суммы, господин Меншиков. Всего лишь — длительная ссылка в собственное имение. В противном случае, когда все это затянется еще более…

— Это никогда не будет подписано государем, — вернул ему бумагу министр, бегло ознакомившись с содержимым.

— Я все сделаю… костьми лягу! Но он подпишетэто, — сгреб Костя лист со стола и, зыркнув на жандарма, застывшего в углу кабинета по стойке «смирно», немедленно удалился.

Яд подсыпали в кофе. Предназначался он Константину, но выпил его Ахтырцев. Или же травили обоих — вторая чашка осталась на столе нетронутой, но потом ее кто-то убрал и доподлинно узнать уже было нельзя.

Адъютант тогда спешно завтракал, а Косте было не до еды — он читал письмо, где отец сообщал, что в Петергофе сейчас Оленька. Писал, что она и Окулова только что прибыли из Вюртемберга с важными вестями и немедленно вызывал его к себе. Он и сам, безо всякого приказа помчался бы… так и сделал, но уже на выезде из Петербурга Ахтырцеву вдруг стало плохо.

В ближайшей больнице они почти сутки потом медленно умирали вдвоем — лейтенант Ахтырцев и Костя рядом с ним. Что-то пропадало и рушилось в нем, уходило безвозвратно, оставляя Великому князю только Великую ненависть. Вначале было еще неверие, когда он требовал сделать все, чтобы спасти… Потом ужас, сожаление, чувство вины — глубочайшее, когда хотелось рвать на себе волосы и орать дурниной, круша все вокруг. Но ненависть все же преобладала, давая силы и заставляя держаться — она придавала будущему смысл, благодаря ей он видел ближайшую перспективу. Знал уже, что сделает сразу после того…

А пока держал друга за руку, вытирал ему пот и убирал следы рвоты, не подпуская никого… Слишком поздно — сказали ему. Слишком силен яд, уже «полностью потребленный организмом». Рвоту вызывать не было смысла, она и так истязала собою несчастного. И самое страшное…

Самое страшное, что Ахтырцев продолжал пребывать в полном сознании, страдая от немыслимых болей и потихоньку… чернел. Он понимал, что с ним происходит и знал, что исход один. Сумел еще исповедаться и принял причастие, которое сразу и изверг из себя.

— Суть обряда свершилась, Господь с вами, — успокоил его священник, — он ждет вас, как невинного мученика.

— Я виноват… — рвался вставать юноша.

— Господь отпустил вам всякую вину, — кивал священник.

— Она жена мне, жена… — шептал Ахтырцев, корчась от боли.

У Кости волосы стояли дыбом. Он уже плохо соображал — разум не справлялся, пребывая в каком-то тумане. Весь огромный мир сузился до умирающего в муках человека, которому он смывал смертный пот с лица и все повторял… клялся бессмертной душой, что не оставит своей помощью его Наденьку. И отомстит за него, отомстит страшно… хотя куда уж страшнее того, что здесь и сейчас происходило. А значит — зеркально отомстит, чтобы один в один!

История капитан-лейтенанта Казарского, отравленного в Николаеве, повторялась.

Когда тяжелая агония завершилась мертвым покоем, Костя отпустил тело друга, которое обнимал и удерживал. Посидел еще здесь же, у кровати, глядя, как тому складывают на груди и стягивают бинтом кисти рук. Как прикрывают веки незрячих глаз.

И тогда что-то вдруг натянулось в нем до предела, напряглось внутри… и Константин закричал, хватаясь за голову — страшно, хрипло, отчаянно! Не сдержался… может и к лучшему — подумалось потом, а иначе ушел бы следом. Чувство — на краю стоял…

Ему дали что-то выпить… молоко. И он пил его, не отрывая взгляда от потемневшего и будто даже обвалившегося куда-то внутрь лица Ахтырцева, пока его не накрыли простыней.

Глубоко вздохнул и только после этого взглянул вокруг, чувствуя, что нужно прилечь хоть ненадолго. Велел кому-то рядом:

— Готовьте к погребению, чтобы все чином… к Тихвинской обители повезем. И Орлова ко мне — шеф жандармов… немедленно. Будите сразу, — и прилег бы прямо здесь, на пол, но ему помогли, подхватив под руки и увели куда-то, уложив там. Умывали лицо, отмывали руки. Смердело дешевым мылом и раствором хлорной извести. А дальше и обоняние отказало — он глубоко уснул.

Сразу по прибытию Орлова будить его не стали. Проснувшись, он обнаружил за окном не день, а тусклые сумерки — в права уже вступила белая ночь. Орлов сидел рядом в кресле и спал, похрапывая.

Какое-то время Костя просто лежал, глядя в потолок. Вспоминая и осознавая… Странно, но помнился сон — морская схватка легендарного «Меркурия» с двумя турецкими бригами. Казарцев на мостике… почему-то уже в флигель-адъютантских аксельбантах. Возможно, будучи ребенком, он даже видел его во дворце подле отца, но не запомнил — одного из обличенных безусловным доверием молодых людей в морской форме.

— Алексей Федорович, прошу прощения, — тихо позвал он и, не дождавшись ответа, коснулся рукава Орлова.

— Да! Да, Ваше высочество, по вашему повелению… — выпрямился тот в кресле.

— Просьбе, Алексей Федорович — повелевать вами я прав не имею. Поэтому прошу вас о содействии, — мучительно потер Костя лоб, — да… первое — нужно выяснить каким ядом отравлен мой адъютант… вы же понимаете? Я не пил кофе только потому, что был увлечен письмом, стало быть, имеет место покушение на меня лично. Мне нужно название и сам яд, его количество, достаточное для того, чтобы умертвить взрослого человека, мужчину… возможно — Меншикова.

— Позвольте, Ваше высочество, — остановил его Орлов, — но отравитель не он, отравителя сейчас ищут.

— Так ищите, — безразлично пожал плечами Костя, — меня больше интересует тот, кто его послал.

— Но не обязательно это Меншиков. Вы в любом случае возьмете грех на душу, но он возрастет до небес, если министр невиновен.

— Согласен. Если невиновен, укажет на виновного. Не пожелает этого сделать — стало быть вина на нем. Это все. К утру жду вас. Императору желательно не докладывать как можно дольше, меня это в любом случае не остановит, но обозлит чрезвычайно.

— Слушаюсь, Ваше высочество! — поднялся с кресла Орлов и направился к двери.

— Постойте! — шагнул за ним Константин, — вы и в самом деле… согласны и станете помогать мне? Почему, Алексей Федорович?

— Ясно вижу вас следующим императором, Ваше высочество, — просто ответил тот.

— Даже если… — медленно заговорил Константин, пристально глядя на него: — Даже если вы не умышляете против цесаревича… Александра Николаевича, и то — высказывание, предполагающее нарушение порядка престолонаследия, уже полагается преступлением.