— Ну что же… — вздохнул Костя, — физическими науками я не особо увлекался, но смею предположить, что именно это и привлекает сюда молнии. А поскольку кабель внизу перерублен, то природное электричество невольно насыщает собой пространство башни, передаваясь земле, что и повлекло гибель людей.

— Звучит будто бы разумно, — с сомнением ответил Бутаков, внимательно приглядываясь к обрубку, а потом и осторожно ощупывая его.

Здесь было гораздо светлее и отчетливо просматривалась оболочка черного цвета, состоящая непонятно из чего — кабель был будто облит ею.

— Согласно Цицерону, через сомнения мы приходим к истине, Григорий Иванович, так что смело делитесь ими, — поощрил Костя раздумья Бутакова.

— Это не гуттаперча и не резина — слишком жестко. Или же оболочка высохла за давностью — гуттаперча склонна к высыханию. Но скорее похоже на обмотку плотной бумагой, пропитанной какой-то смолой. Что касаемо остальных предположений, то я не стал бы с ними спешить. Хотя… это ведь просто размышления, и мы ничему ими не навредим. Однако же хорошо бы вызвать сюда настоящего знатока, который знаком в том числе и с проводкой электрических сигналов посредством кабеля. Не верю, что содержимым башни никто не интересовался все это время, но свежий взгляд на ее содержимое стал возможен только сейчас, когда кабеля существуют уже массово.

— Не настолько, — проворчал Костя, в который уже раз испытывая странную обиду. За то, что удобное средство связи все еще не внедрено в России?

Денег нет, как всегда, и всегда их не будет хватать. Тут важно грамотно выставить приоритеты.

— Здесь же явно речь не о телеграфе, Константин Николаевич, тут что-то другое.

— Согласен. Башню следует запереть и даже приставить охрану… хотя нет — не стоит привлекать к ней внимание, да и опасно это.

Еще раз окинув взглядом широко открывающиеся окрестности, мужчины спустились вниз по лестнице и вышли наружу. Велев работникам найти хотя бы временный замок, присели на широкий камень и стали ждать. Оставить в полной доступности настолько увлекательную, а еще и опасную тайну было никак нельзя. Посматривали друг на друга и отводили взгляды, не находя больше слов и объяснений.

— Чувствую себя настоящим заговорщиком, — наконец неловко хохотнул Бутаков.

— Так и есть, — согласился Константин, — пока следует молчать обо всем этом и даже с друзьями. В этой истории есть странность, которую кто-то скрывает… вернее — скрывал. Постройка давняя, ей не менее полста лет, а то и того больше. А существуют ли исторические архивы, относящиеся к постройке города? — вспомнил вдруг Костя.

— Мне следует осторожно расспросить об этом?

— Сделайте это, мой интерес привлечет гораздо больше внимания, — приятно, когда тебя понимают с полуслова.

Мужчина встал, увидев поднимающихся по склону рабочих.

— Заприте, как было. Ключ заберу с собой — здесь опасно, особенно в непогоду. Кажется, уже было дело и даже гибли люди.

— Да тута, вашескобродие, одного туману синего хватает, чтобы держаться подальше, — кивнул здоровяк в матросской форме, опасливо оглядывая сооружение.

Дождавшись, когда башню закроют, мужчины спустились к шлюпке. И тут, чувствуя вполне объяснимое расположение и даже доверие к Бутакову, как соучастнику тайны, Константин решился закрыть еще один вопрос:

— Разрешите просить вас о помощи советом.

— Внимательно вас слушаю, — отошел тот от края причала и лишних ушей, всем своим видом выражая предельное внимание.

— В следующую субботу я даю местному обществу ответный бал, где надеюсь видеть и вас, конечно же, но я вот о чем… — чуть замялся Костя, — некая Амалия Сергеевна…

— Вдова Волгина, — кивнул лейтенант.

— Вероятно, но вопрос вот о чем — что, если я, как хозяин бала, открою его с ней? Поможет ли подобное уважительное внимание с моей стороны как-то поднять ее репутацию? Я не знаю причин пересудов, да и знать не хочу, но помочь готов. Владимир Алексеевич обмолвился, что хотя ничего предосудительного эта дама не совершила, но лучше бы ей отсюда уехать.

— Так и есть, — серьезно кивнул лейтенант, — но это сработает лишь в том случае, если она и правда уедет. Слухи о вашем уважительном внимании обязательно поползут вслед за ней. Здесь же ей станут, ко всему, еще и завидовать.

— Полагаете, не следует в это лезть?

— Я не знаю, Константин Николаевич, смотрите сами, — подумав, честно ответил юноша: — Но если бы одно только положение, которое я занимаю, было в состоянии серьезно помочь ей или кому бы то ни было еще, я сделал бы это.

— Благодарю вас, дальше буду думать, — жестом пригласил его Константин к шлюпке.

Он и сам не понимал — на кой ему это надо? Но странное поведение женщины в последнюю их встречу… на грани приличий, были ли оно продиктовано действительно отчаянием или та ее ошибка, вызвавшая пересуды, и не ошибка вовсе, а ожидаемый итог, происходящий от ее натуры? Ему было почти все равно и вместе с тем хотелось убрать из памяти некую незавершенность той встречи и недоумение, которое она в нем вызвала. Закрыть историю и желательно, чтобы ко всеобщей радости.

Уже вечером, довольный тем, что не успел отправить письмо — курьерская служба работала по определенному расписанию, он вскрыл уже запечатанный сургучом пакет и сделал приписку, где выложил рассказ о сегодняшнем приключении.

И только сейчас в голову пришло вдруг сравнение… или же аналогия, которой он тут же и поделился с отцом.

Вот так же на возвышенностях зданий в Петергофе, а именно — крестах Церкви Петра и Павла и шпиле главного корпуса Большого петергофского дворца, как, впрочем, и на игле над дачей на острове… Там также наблюдалось во время иллюминаций что-то подобное огням Святого Эльма. Потому-то, в отличие от цветных шкаликов, и не вызвало это явление особого удивления, разве что дамы ахали… Мужчины же, львиную долю которых составляло морское офицерство, подобные картины уже наблюдали, а кто-то и не раз. И там, и здесь, без сомнения, имело место проявление природного электричества.

Но здесь ему когда-то нашли иное применение. Какое именно, еще предстояло выяснить.

Сейчас эта тайна мучила его не меньше, пожалуй, чем история с Грейгом. Нужен был человек, разбирающийся в течении физических процессов, в том числе электрических. Причем свой человек, чтобы до поры помалкивал — Костя предвкушал уже… чуял, что история эта может вылиться во что-то действительно интересное. Или нет. Но остановиться был уже не в силах. А уж наблюдать за этой… чертовой башней он теперь точно станет.

У Фредерика умер отец.

Я не знала, а может и не узнаю — болел он чем или это несчастный случай, рана… помирились они с сыном, успели попрощаться? И где его захоронение — куда, собственно, приходить в Великие дни общего поминовения? Что немаловажно кстати.

Он мне не расскажет, скорее всего, как не рассказывает ничего о своей жизни, а сама я не спрошу, потому что все там плохо. Я и раньше не затрагивала тему отцов и детей, чтобы не ранить его лишний раз напоминанием о неурядицах в семействе Гогенлоэ-Ингельфинген. Некорректные вопросы та еще гадость, ими слишком грешило мое время — «а что такого, спросить уже нельзя?» Здесь же более церемонны и тактичны к людям своего круга, существуют рамки дозволенного приличиями, работают условности и этикет. Вот и я не лезла в душу. Да просто жалела мужика!

Но тут он пропал больше, чем на неделю и я всполошилась. Обычно, если не появлялся сам, то все равно как-то давал о себе знать, а тут… прошлое его исчезновение погано закончилось. В «летнем» доме хаусмейстер — вместо размытого фогт, то есть просто «доверенное лицо», Отто уже получил официальную должность домоправителя и именно он доложил мне, что хозяин убыл к отцу. Я и успокоилась.

Настоящую причину отсутствия Фредерика узнала позже — из открытки-соболезнования, присланной королевской канцелярией. Туманно, усредненно и почти безадресно — «соболезнуем утрате…» Скорее всего, все сыновья Людвига получили то же самое — как под копирку.