Высокая родня вежливо отметилась в связи со случившимся, заодно нечаянно демонстрируя свое отношение к бедным родственникам — вежливо-равнодушное к почившему и чуть более внимательное к его сыну, которого уже воспринимали… Да просто — уже как-то воспринимали.

Сидя вечером у прогоревшего камина, слабо мерцающего угасающими углями, поглаживая Мурку и рассматривая кусочек картона, окаймленного траурной рамкой, я задумалась.

Не о бренности бытия, как положено бы, а о наших с мужем отношениях. Странных, к слову… я не находила им названия. Не супружеские, это понятно. И не дружеские, как я сегодня поняла, потому что дружба предполагает что-то другое, а не это вот… Партнерские? Но и они предполагают больше доверия. Взаимовыгодные, наверное?

Гера Людвига было жаль. Сейчас почему-то вспоминалось не то, как некрасиво мы познакомились, а то, как, стоя на коленях, отчаянно молились вдвоем у постели раненного Фредерика. И какие приличные условия, несмотря ни на что, он предоставил мне в своем дома, как хорошо там ко мне относились — как к хозяйке. Как вел меня потом по дворцовым переходам на королевскую аудиенцию… вежливо примеряясь к моему шагу и поглядывая обеспокоенно.

Я не чувствовала к нему негатива, хотя отношение отца к сыну и ко мне было непонятным. Ну так я почти и не знала его, чтобы понимать.

Но если в принципе допустить, что кто-то может видеть суть вещей и читать мысли и душу, то это объяснило бы все. Потому что чувство такое — этот… ger Ludwig видел нас с Фредериком насквозь, будто мы те самые стеклянные человечки из немецких сказок. Знал, как облупленных, понимал, как никто другой, что союз наш просто фарс, только договор. Партнерство взаимовыгодное.

Уже прошли январские праздники, напоминая о себе только парой огромных корзин с зелено-желтыми яблоками. В доме пахло умопомрачительно, фруктовый запах как-то умудрился просочиться из прохладной кладовой и пропитать собой весь первый этаж. Я опять обжиралась яблоками, кстати вспомнив, что в них куча железа и это могло объяснять мой жор. А если и правда железодефицитная анемия? Оттого и слабость в первом триместре. А поскольку одними фруктами дефицит железа не восполнить, сейчас я налегала еще и на печень, говядину и яйца, шпинат и спаржу — в них кстати и фолиевой кислоты до той кучи. Хорошо — еще помнился беременный рацион сестры.

И еще кое-чего настойчиво требовал мой организм, но тут уж никак… Хотя сны были — то бесстыдные и горячие, то теплые и нежные, как Муркина шкурка наощупь. В них я проводила ладонями по Костиным плечам, ласково скользила ими по лицу, тянулась к его губам… Но никак не дотягивалась, все не получалось, все что-то мешало...

Если не было заморозков (страшно было поскользнуться и упасть), я продолжала подолгу гулять по улицам города. Бывало, меня даже узнавали и вежливо здоровались, проходя мимо — как мужчины, так и дамы. Вообще люди здесь хоть и были вежливы, но держались очень обособленно. К примеру, моя попытка сблизиться с соседями привела только к обмену пирогами, а дальше все глухо. Как и до этого, со мной молча раскланивались при встрече и только.

И все-таки свободного времени у меня оставалось слишком много.

Первые дни без Фредерика я посвятила игре на гитаре и письмам… написала маменьке, плюнув на политесы и прямо интересуясь — как у нее обстоят дела с Андреем Сергеевичем? Она в своих молчала о нем, как партизан на допросе. Я объяснила ей, что совсем даже не против него и уверена, что Веснин бесконечно сильно любит ее — это было заметно, а еще он тепло отзывался о Мише. А наш папа там — на небесах, был бы только рад ее счастью, потому как обязательно чувствует вину за то, что оставил ее одну.

Я не скучала по Елизавете Якобовне, хотя вспоминала ее с теплом. Вот о маме, Светке и племянниках — да… сны о них перемежались со снами с участием Кости и о моей прошлой работе. В них я водила экскурсии и подробно рассказывала экскурсантам о своей личной жизни, местном короле и современной политике — чушь всякую короче.

А еще, роясь в шкатулке, я как-то наткнулась на крест. Тот самый большой, золотой и с камешками — от названного брата, Саши Барятинского. И будто ошпарило… я совсем забыла! Вначале просто не знала, что ему писать, как ответить, а потом… я просто забыла. Можно оправдать это беременностью, обстоятельствами, но он же ждет ответа — я уверена. И уже напридумывал себе всякого, психует, копытом бьет. Хотя, помня его похождения из той жизни… может даже полезно.

В общем, я написала ему теплое письмо, хорошее письмо. С коротким описанием своей жизни в Вюртемберге и благодарностью за символ нашего родства. А из того, что он ждал так сильно, только одно:

«… Вы правы, Саша — интерес к Вам, как к родственнику, был вызван не столько зовом крови и страхом отъезда. Я всегда принимала большое участие в Ней, но, к сожалению, только мысленно. Однако же Ее душевное спокойствие дорого мне, и я прошу Вас… пишу сейчас, как родственница и замужняя дама, для коей уже нет секретов в некоторых аспектах жизни. Вы молодой мужчина со своими потребностями и у меня есть просьба к Вам, лишь одна: постарайтесь удовлетворять их так, чтобы слухи о Ваших победах не расходились молвой, которая докатится и сюда. Обязательно это сделает, потому что Вас здесь не забыли и никогда, боюсь, не забудут. Просто будьте милосердны…»

В очередном письме к мадам Нессельроде я осторожно намекала на исследования в области медицины, которые ведутся в Тюбингене при помощи новейшего микроскопа, созданного Карлом Цейсом. Что будто бы сравнивая образцы мокроты, взятые у человека здорового и тяжело больного той же чахоткой, к примеру, вскоре ожидают найти саму причину болезни, а там и лекарство от нее. И, скорее всего, это будет синяя плесень… и та-та-та…

Я не чувствовала себя предателем, разве что совсем капельку русским шпионом. Да и вряд ли там сразу же бросятся повторять за немцами — инерция штука такая. И все-таки… вдруг будет предпринято хоть что-то? Так уже было, когда в разных местах и в одно практически время разные ученые приходили к одному результату. И вопрос еще, как поведет себя Вильгельм, имея на руках такой козырь. А я была уверена, что до открытия палочки Коха… тьфу ты опять! — Вундерлиха, осталось всего ничего. Я создала для этого все предпосылки, максимально упростив непростой путь исследователя. Пускай и наши медики поднимут одно место и сделают уже хоть что-нибудь. Хотелось в это верить…

А еще, кажется, я опять умудрилась попасть в королевскую немилость.

Дело в том, что, несмотря на договоренность с отцом Иоанном сидеть на попе ровно, совсем ничего не предпринимать я не могла. Хотя бы анализ, хотя бы разведка… мне нужна была королевская библиотека!

Всюду в Европе давно уже издавались газеты и явно же хотя бы немецкие должны просматриваться самим Вильгельмом или его секретариатом. И подшиваться после этого для сохранности, так раньше делали и в наших библиотеках, когда газеты еще несли в себе исключительно информацию.

Старые и современные газеты, книги по истории разных немецких государств, даже местный фольклор, мать его… Нужно было серьезно проанализировать шансы на то, что Германии или не объединятся, что вряд ли — исторически это оправдано… Или же есть какая-то возможность процесс этот замедлить, дав России время покончить с крепостной зависимостью и поднять свою промышленность.

В той жизни круг моих интересов, как историка-искусствоведа, включал исследование, анализ, интерпретацию и документирование художественных произведений и культурных явлений, да и то… изучала я конкретные аспекты искусства — в соответствии с профессиональными целями. А это в основном живопись, архитектура, исторический костюм и предметы быта.

И то, что я что-то смыслила в русской истории и особенно эпохе правления Николая I, не значило, что я так же хорошо знаю историю всего мира или даже просто Европы. Общие тенденции… то, что должен знать всякий образованный человек — да, ну может чуть больше, но не все, далеко не все.